Such a lovely place…

Ты же не думал, что все будет просто? Просто — это не со мной. Просто — это с другими. Со мной всегда и во всем сложно. Со мной невыносимо. 

Все началось за минуту до твоего пробуждения. Будильник не сработал. Ты проспал. Время позавтракало: омлет из двух яиц, черный кофе и тост с кленовым сиропом. Время надело твои джинсы, твою футболку и твои кроссовки. Время примерило твой рюкзак и вышло из дома. Ключи упали в мусоропровод.

И это, милый, было лишь начало.

Я разлюбила тебя, когда попробовала свою слезу. Она была несоленая. Шаг за шагом, действие за действием, мысль за мыслью ты убирал из моей жизни все, что делало ее таковой. Ты убирал специи. Кардамон. Гвоздику. Черный и розовый перец. Тандури. Карри. Зиру и кориандр. И вот последняя – соль.

С тобой я стала пресной. С тобой я стала неживой. Ты отказался от меня задолго до того, как твой дом нашло мое время. Ты даже не заметил тот день, когда я исчезла.

Что ж, я умею ждать.

Я ушла налегке. Я оставила тебе все, что было нашим и было моим. Со мной остались лишь поварской нож и косынка с бегущими лисами.

Я села на поезд и вышла на безымянной станции ночью. Без цели и веры. Я шла через черный лес и смотрела не под ноги, а в густое, плотное небо. У него была хорошая консистенция. Из такой получается нужное тесто. Черные булочки, посыпанные белым кунжутом. 

Ранним утром, за три секунды до восхода солнца, я увидела отель. Заросшие дорожки. Пыльные перила. Старые двери. Вывеска на одном гвозде: Кали-фор-ни-я. Я устала и хотела есть. Поэтому вошла без стука и звонка.

Внутри было тихо и пыльно. Словно и там жизнь остановилась. Словно и там она была без специй. Я нашла кухню. Достала нож, повязала косынку и начала готовить. Странное дело, отель казался пустым, но холодильники были полны продуктами. Все свежее: мясо, рыба, морепродукты, зелень и овощи с каплями росы. Я нашла бутылку неплохого вина и щедро плеснула себе в бокал (настоящий хрусталь на высокой ножке). В телефоне – музыка. Огонь на плите, шипение масла, аромат трав и соуса.

Знаешь, милый, как вернуть себе жизнь?  Нужно очень много готовить и вкусно есть. Не думать про калории и порции, масло и жир. И на глаз добавлять специи. Никогда не экономь на специях, если хочешь жить. Пробуй. Смешивай. Импровизируй. 

Я накрыла кухонный стол. Постелила скатерть, поставила цветы в вазу (не спрашивай, откуда они взялись, они просто возникли — нарциссы, черемуха и пионы), расставила приборы. Одиннадцать, включая меня. Еды было много. Она была горячая, пряная, вкусная. На каждой тарелке лежали алые зерна граната. По три зернышка. Как и положено в таких местах. Я знала, что я делала. И знала, чего я хочу.

Тогда они и появились. Горничная. Садовник. Консьерж. Управляющий. Шофер. Электрик. Прачка. И три гостя – астролог, художник и музыкант. 

Голодные. Сонные. Потерявшие надежду.

— Доброе утро, — сказала я. – Вы же не против завтрака? Перед тем, как что-то начать, нужно хорошенько поесть. 

Они были не против. Завтрак перешел в обед, а потом и в ужин.

День сменился ночью, а ночь утром. Так и повелось. Так мы и стали жить. Отель проснулся вместе с нами. Мы менялись вместе с ним. Мы попробовали жить заново. Мы стерли пыль и поставили цветы на подоконнике: герань, бегонию и фиалки. Мы протерли мебель лимоном и полиролью. Мы покрыли полы светлым лаком и пушистыми коврами. Мы настроили рояль и провели звезды в гостиную.

Мы ели, набирались сил и специй. Каждый предпочитал что-то свое. Я – гвоздику. Садовник – зиру. Музыкант – белый перец. А прачка, она любила ваниль.

И все мы ждали тебя, милый. Ты не представляешь, как все мы ждали тебя. Шли дни, месяцы, годы. Мы не старели. Ведь это Отель Кали-фор-ни-я. Прекрасное место. В отеле Калифорния вы в любое время найдете много свободных номеров. Здесь время идет само по себе и так, как захочет.

И вот этот день настал. Ты отправился в путь. Ты даже не понял, почему и зачем. Что-то внутри  разбудило, что-то ударило смутной тоской, что-то погнало из дома прочь. Навсегда. Боги и судьбы, как долго ты паковал и укладывал вещи, как тщательно выписывал на бирках свой новый адрес (чернила тут же расплылись под зимним дождем, и все твои сумки, баулы, чемоданы были розданы нищим).

И вот ты купил билет. И вот ты сел в поезд. И вот ты познакомился с новыми людьми.

 — Куда вы едете?

Ты назвал место, но тебя не услышали. Как только ты произнес последнее слово, ты перестал существовать.

Ты сошел с незнакомой станции и пошел в сторону черного леса. Ты выбрал неправильный сезон, милый. Зимой идти через черный лес долго и трудно. Но ты видел огни отеля, и шел к ним. Ты видел мерцающий свет. Тебе было холодно и хотелось спать. Зеленые ели, сосенки, мишура, гирлянды. Вестибюль встретил теплом камина и тихой музыкой. Чьи-то руки обняли, другие дали чашку с горячим глинтвейном. Тебе были рады. Мы все тебе были рады.

А потом ты увидел меня.

— Привет, — сказал ты.

И я ответила:

— Добро пожаловать! Будь как дома. 

И был хороший вечер, была еда и были танцы. У елки лежали подарки. Ты открывал их один за одним, и никто не был против. Все они — твои. И я не была против, когда около полуночи ты скользнул ко мне под одеяло.

— Какая холодная, — сказал ты. – Как лед в розовом шампанском. Я слишком много его выпил сегодня. 

И я ответила: 

— Пей меня. Меня всегда слишком мало. Но только я утолю твою жажду. 

Мы улыбнулись тьме. По потолку плыли звезды, и не было им числа.

Утром ты проснулся. Было странно, не так ли, милый? Словно ты вдруг потерял вкус к жизни. Но по привычке хотелось кофе. Ты нашел кухню, но там было пусто и пыльно. И весь отель был пустым и пыльным. Он был твоим, а ты стал его пленником.

Мы же ушли. Мы стали свободны. Двенадцатый завершает круг, двенадцатый остается. Такие правила у Отеля Кали-фор-ни-я. Жаль, что ты этого не знал.

Наверное, ты кричал. Наверное, ты пытался открыть двери. Наверное, ты посмотрел в зеркало, но не увидел отражения. И, наверное, ты не сразу, но все же нашел мой прощальный подарок.

Три зернышка граната на белой тарелке. И щепотку корицы.

Все начинается со специй, мой милый.

Даже жизнь.

Моя страница в ВК: https://vk.com/public176523965

Другая Аллюзия: https://mo-nast.ru/stiratel/

The post Отель Калифорния first appeared on Анастасия Монастырская.

Ничего нового. Они всегда говорят что-то важное перед тем, как исчезнуть. Важное для них — не для меня. Для меня нет важного и срочного. Я так давно живу, что успел привыкнуть к собственному равновесию. Во всем должна быть мера. Ничего сверх меры. Так записано. Так должно быть. Если они хотят оставить после себя след на стене, почему бы и нет. Фотографии, записки, счета, флэшки со списком достижений, засохшие цветы и фальшивые медали. Раз в год я все это сгребаю в мешки и ровно минуту смотрю на пустую стену. Она прекрасна, эта стена. Неровная, со следами старых обоев и штукатурки. Следы времени не напрягают. Они как морщины: если появились, значит, так тому и быть. Морщины — это мера жизни. Как, впрочем, и шрамы.

Но проходит минута, звонит колокольчик, дверь открывается, и у меня новый клиент.

Клиенты разные.

Одни часами листают альбом в поисках идеального рисунка, другие приходят с готовым эскизом. Третьи полагаются на мой вкус. Таких я люблю.

— На ваш вкус, пожалуйста, — потрепанный жизнью мужчина вежлив и странно спокоен.  Достаточно одного взгляда, чтобы понять, чего он хочет.

— Расстегните рубашку.

Тату-пистолет точен. Бэнг-бэнг. Чуть ниже ключицы проступает полустертая улыбка чеширского кота. Когда чудеса становятся бредом, разум превращается в безумие.

— Готово.

— Не то, что бы я этого хотел…

— Вы хотели именно этого. Когда сделаете шаг с Большеохтинского моста, посмотрите в небо.

— Зачем?

— Небо в тот миг будет красивым. Таким красивым, что вы пожалеете себя, но будет поздно.

Клиент пожимает плечами. Чеширский кот скалит острые зубы.  Клиент еще не знает, что впереди его ждет Большеохтинский мост. До звонка (дайте-ка посмотреть) осталось ровно двадцать девять минут. До шага — тридцать. А небо будет красивым, поверьте мне. Я знаю, о чем говорю.

Люди любят тату. Будто вся эта нательная ересь может хоть что-то изменить.

Они оставляют на теле метки – признания, напоминания, маски. Они просят нарисовать руны для привлечения богатства и любви. Знак бесконечности для вхождения в поток. Инициалы или имена любимых, с которыми однажды расстанутся. Монстров и ангельские крылья, тут тоже есть причина. Иногда кто-то просит нарисовать профиль Монро, иногда я вывожу модную сентенцию – три ошибки и ноль смысла. Иногда закрашиваю старые картинки. Иногда я чертовски точен в многоточии.

Я никому не отказываю. Моя работа безупречна, рисунки оригинальны, плата и боль мизерные. Поэтому салон пользуется спросом.

Сейчас мода на скандинавов. Который день ко мне идут за деревом Иггдрасиль, Одином и воронами. Который день я рисую лик Хель на левом предплечье, и молот Тора на правой. До этого были сновидения Кастанеды и узоры Сварога и Макоши.

Вы думаете, они возражают? Я про богов, а не про людей. Нет, конечно. Богам все равно. Я исправно плачу дань, они исправно ее получают. Все довольны. Кроме меня.

Я ненавижу свою работу. Я ненавижу стирать. И не люблю рисовать. Если бы я родился в другом мире, то был бы библиотекарем. Я носил бы разношенные войлочные тапочки, бесформенный кардиган из мягкой шерсти и мягкие флисовые штанишки. Я курил бы трубку и стряхивал бы табачный пепел на ветхие страницы, я бы нежно переворачивал папирусные листы, чтобы увидеть картинки из других миров. Я бы спал в продавленном английском кресле и ездил бы по библиотечной лестнице – от стеллажа к стеллажу, от слова к слову.

Но вместо этого я стираю дни и судьбы. И отдаю их богам. Нынешним богам нужно хорошо питаться. Ведь люди разучились молиться. Людям подавай торг и условия. Вера давно уже не в цене. Поэтому все честно. Вы хотите картинку? Я забираю у вас день, ночь или год. Хотите Одина? Один получит часть вашей жизни. Хотите сердечко с ангелочком? Венера будет вам благодарна. Ну, вы поняли алгоритм. Ничего сложного. Все работает.

Точнее, работало. До этой женщины, которую я стер.

Д….з…ииииии….н…..ььььььь.

— Нынче ветрено, — она принесла запах дождя и Васильевского острова. Знаете, на Ваське бывают такие дни, когда идет дождь, и дождь полностью смывает остров. Воды так много, что волны с перехлестом. Дождь идет и идет,  из воды проступают очертания новых домов, проулков и церквей. Все мокрое, болотное, каменное, в проплешинах мха… Узнаешь этот запах однажды – и после не перепутаешь ни с чем.

Эта женщина жила на десятой линии, и она знала, чем на самом деле может обернуться дождь апрельским или ноябрьским утром.

Итак, она сказала, нынче ветрено. И я согласился.

— Чего желает мадам?

Она царственно приняла чашку кофе с кардамоном и скрестила ноги в мокрых замшевых туфлях.

— Варкалось. Хливкие шорьки пырялись по наве… — я балагурил и раскладывал альбомы. – Кем бы вы хотели быть в это время суток, прекрасная незнакомка? Магдалиной? Алисой? Лилит?

— Не знала, что можно выбирать имя и судьбу по времени, — она даже не взглянула на альбомы. – Уберите все это, мой хороший, мне не этого надо.

Еще никто не называл меня так. Мой хороший.

— Что ж… я весь внимание.

— Я хочу, чтобы вы меня полностью стерли, — она рассмеялась, легко и беззаботно. — Видели бы вы сейчас себя… Такое забавное лицо у вас сейчас получилось. Вы растерялись. Наверное, первый раз в жизни, да? Не ищите подвоха, я знаю, как это работает. Я хочу, чтобы вы меня стерли. Таково мое последнее желание.

— Но зачем? – я вдруг понял, что кручу в руках тату-пистолет и не отвожу взгляда от синей жилки на ее шее. – Зачем вам? Ведь это будет необратимо.

Она поставила пустую чашку на стол. Поднялась, грациозно повела плечами и сбросила плащ.

— Я хочу принести жертву. Честную. И полную. Без компромиссов и договоренностей. Нельзя, чтобы мой бог кусочничал. Он голоден, мой бог. Он так давно не был сытым. Ему сегодня нужен полноценный обед.

— Ваше желание требует много времени. И много боли.

— Мне некуда спешить. А вам?

Я закрыл салон и посмотрел на пустую стену.

— Хотите оставить здесь что-нибудь на память?

— У меня ничего нет. Уйду налегке.

Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене…

Ее тело было гладким и белым. Словно отрез бархата по самой высокой цене.

Где твои крылья, которые нравились мне?

Я начал с крыльев на ее спине. Она стояла ровно, ни разу не шевельнулась. Пальцы прижимались к красному кирпичу. Кожа светилась от лампы и моего дыхания.

— Если вы разведете лопатки, крылья оживут. Хотите посмотреть?

— В этом нет никакой нужды. Жертва. Вы помните? Тогда продолжайте.

За мною зажигали города, глупые, чужие города, там меня любили, только это не я…

Я рисовал дворы и улицы на ее безупречном теле, звезды и кометы, слова и обещания. С первого штриха я знал, кто ее бог. И это была самая глупая жертва, которую только можно было придумать. Он все равно не оценит. И он никогда не насытится, сколько ни дай. 

Женщина покорно поворачивалась, бесстыдно подставляла самые интимные места, и ее тело покрывалось паутиной старых и новых смыслов.

Голова ее, лишенная волос, была безупречной формы.

— У меня были длинные волосы, — сказала она, и уголки губ, покрытые маленькими татуировками, чуть приподнялись в улыбке. – Густые и мягкие. Вот это было самым сложным – лишиться их, но тогда бы и жертва не получилась, не так ли?

— Вам сейчас очень больно…

— О, нет… Боль ушла, когда вы написали его имя на моей ладони. Стало легко и спокойно. Мы больше не связаны, а значит, больше ничего не болит. Проблема в том, что люди забывают сказать друг другу, что они изменились. Проблема в том, что однажды все заканчивается. А ты к этому совершенно не готов.

Я работал до полуночи, вдохновение вело меня, как Вергилий вел Данте к Беатриче. И в тот момент, когда раздался первый удар часов, ее бог получил свою жертву. Я слышал чавканье, совсем рядом, он жрал, не различая вкуса.

Она же улыбалась, пока исчезали картины на ее теле, и она сама.

Когда все закончилось, в салоне остались только я и сломанный тату-пистолет. На полу лежал маленький кусочек кожи. Та, ямка на горле, где пряталась душа. Я обманул ее. Жертва не была полной. Жертвы не должны быть такими. Хотя тут я и могу ошибаться. Говорят, не во всем, что происходит, должен быть смысл.

И вот.

Боги не простили.

Я больше не стиратель. Ранним утром я надеваю старенькие флисовые штанишки, бесформенный кардиган с большими карманами, всовываю ноги в теплые войлочные тапки, завариваю кофе и иду в библиотеку. Протирать пыль, составлять каталог, подклеивать разорванные страницы, что может быть лучше?! Я ведь этого так хотел, но, как выяснилось, не этого мне было надо. 

Я знаю: однажды она найдет меня. И все повторится. Все повторяется, ибо жизнь — это не только морщины и мера, но и вечная спираль. Должно быть, она теперь ненавидит меня. Вот, кого не до конца стерли, сам становится стирателем. А это самая паршивая работа, скажу я вам… А она никогда не любила рисовать. 

 Моя страница в ВК: https://vk.com/club176523965

Другая история: https://mo-nast.ru/oblachnyj-tancor/

The post Стиратель first appeared on Анастасия Монастырская.

После долгих плутаний по Петроградке Илья все-таки нашел магазин. Антикварный бутик выглядел точно так же, как и несколько лет назад, когда они забрели сюда с Анной: парчовые креслица в витрине, тяжелые античные статуэтки, козетка с вышитыми подушками. На двери – аккуратная табличка с просьбой позвонить, если что-то заинтересует.

Трель звонка. Моцарт.

Через минуту открыли.

 – Что вам угодно?

Илья ожидал увидеть старика, но на пороге был мужчина средних лет. Тяжеловатая челюсть, близко посаженные глаза, короткая стрижка. Илья уткнулся в булавку для галстука – крупный белый камень с прожилками – и совсем растерялся.

 – Что вам угодно, молодой человек? Желаете посмотреть? Картины? Мебель? Фарфор? Украшения?

– Вам знакома эта женщина? – Илья показал фотографию в телефоне. Анну он сфотографировал украдкой, два года назад, фотография получилась солнечной и яркой. Анна на фото смеялась.

– Вот значит, как… Что ж, все возвращается. Она по-прежнему красива. Но вам нужно говорить не со мной.  Я ей уже никто. Пройдемте.

Кроссовки Ильи снова оставляли на полу грязные следы. Он мучительно, до удушливого стыда, этого стеснялся.

Внутри – дворец. Ну, почти дворец. Как в Эрмитаже. Тяжелая золоченая мебель, напольные часы, сервизы, статуи, вазы из цельного камня – роскошь, претендующая на вкус, но вкусом не обладающая. Старые вещи, сохранившие память о своих прежних владельцах. Пахло мускусом и дорогим одеколоном.

Его провели в небольшой кабинет. Старика узнал сразу. Тот сидел за столом и перебирал камни. Кристаллы, друзы самых разных расцветок и форм поблескивали при искусственном свете. Окна в этой комнате не было, Илья непроизвольно коснулся ворота. Душно.

– У вас клаустрофобия, мой друг? Воды?

– У него вот это, – провожатой бесцеремонно выхватил у Ильи телефон и показал хозяину фотографию.

– Любопытно, – старик снова вернулся к камням. – Вас как зовут, юноша, и кем вы приходитесь Анне?

– Илья. Я муж, – Илья буквально задыхался. – Только она ушла от меня. Сбежала.

– Значит, мы с вами почти в равных позициях, – хозяин лавки поднялся из-за стола. – Дмитрий, за старшего. Меня не беспокоить. Ясно?

Тот церемонно кивнул и вышел.

– Пойдемте, Илья. Мой кабинет и мои камни на вас дурно действуют. Поговорим в другой обстановке.

Они вышли в коридор, дышать стало легче. Поднялись на лифте на второй этаж и оказались в просторной квартире.

– Вот тапочки. Обувь поставьте в сушилку. Сегодня отвратительный дождь. Не сердитесь на Дмитрия, Аннушка была его невестой и сбежала, мальчик до сих пор переживает. Не из-за нее, конечно, любви там не было, из-за того, что так и не стал моим наследником.  Прошу сюда. Все задушевные разговоры всегда ведутся на кухне. Вы ведь голодны, значит, вас надо покормить.

Илья и не заметил, как перед ним оказалась тарелка с чем-то вкусным, горячим, приправленным специями. Он проглотил содержимое и только потом спросил:

– Что это было?

–  Немецкий гуляш по особому рецепту. Люблю готовить, кормить некого. Раньше Аню баловал. Она любит вкусно и хорошо поесть.

– Вы ей…

– Отец, как вы, наверное, догадались. Борис Лазаревич Толь. Не знал, что она замуж вышла.

– А я не знал, что у нее отец, вы мне тесть, получается, – хрипло сказал Илья. – У нас сын был. Сенька. Умер недавно. Анна ушла. Меня за убийство ищут. Крестного вчера убили.

Горячая еда сделала его слабым и беззащитным. Илья обмяк на стуле, выставив вперед ладони. Берите и делайте, что хотите. Хотите – наручники, хотите –  в полицию, хотите –  выгоните. Только не пойду. Устал.

Тесть достал два пузатых бокала, откупорил бутылку коньяка. Протянул один Илье.

– Вот, что, сынок. Мы сейчас выпьем, и я тебе постелю в Аниной комнате. Поспишь, отдохнешь, проснешься – поговорим.

Илья выпил, физически ощущая, как его отпускает.

– Так вы в полицию не пойдете?

Толь усмехнулся:

– Когда есть шанс вернуть дочь? Никого и никогда не сдаю. Ни своих. Ни чужих. Держу нейтралитет. Чего мне Аня так и не простила. Ты пей, тебе сейчас это нужно. Коньяк сны дает.

– А водка?

– Водка душу теребит, как пуговицу. Пока не оторвется.

Илья заснул, едва коснувшись подушки.

 Когда очнулся, первые минуты щурился от ночника, соображая, где находится.

Толь сидел тут же, в кресле. На столике ноутбук, давешний коньяк и пустой бокал. Коньяка в бутылке, правда, не убавилось. Наступающие сумерки прорезали на лице морщины, и сейчас тесть, пожалуй, выглядел старше.

 – Который час?

 – Начало шестого, – грузная фигура антиквара легко покинула кресло. – Пора ужин готовить. Ванна по коридору налево, последняя дверь. Там все, что тебе понадобится. Одежду сунь в машину. В общем, не маленький, разберешься.

Через полчаса Илья появился на кухне, укутанный в дорогой парчовый халат.

 – Чувствую себя падишахом.

На сковороде жарились отбивные. В кастрюле булькала картошка. На столе громоздились тарелки с закуской.

– Ешь. Пей. Не тот ты зять, которого хотел, но, если уж выбрала, так тому и быть, – без рефлексий сказал Борис. – Ты спал, я справки навел. Паспорт твой посмотрел. Уж не взыщи. Про внука тоже знаю – в интернете масса публикаций о его смерти. Так что эту тему поднимать не станем. Тебе больно, мне – еще больнее. Ты смирился, я только что потерял. Сейчас другая задача. Анну найти. Девка у нас  бедовая, натворит дел – вовек не расхлебаешь. 

– Есть еще проблема…

 – Решим и ее.

Толь положил на тарелку отбивную, добавил картошку, поколдовал со специями, поставил перед Ильей.

 – А вы?

– Своя диета, – рефлекторно погладил бок. – Не жизнь – имитация. Разве что хороший коньяк – уже ничему не повредит.

 Мясо было вкусным. Илья ел и поглядывал на тестя.

– Что смотришь?

– Анна на вас совсем не похожа.

– В мать. Характером – в черта. Чуть что не по ней – бежит. Ничего создавать не умеет, только рушит. Кругом одни развалины. Сколько прожили?

– Шесть лет.

– Долго. Очень долго, – Толь взял кусок брынзы, повертел в руках и положил обратно на тарелку. – Может, влюбилась наконец. Кто Аньку-то разберет? Почитай, лет восемь не видел. С тех пор, как разругались.

– Из-за замужества?

– Не совсем. Дмитрий Аньке никогда не нравился. Чуть не дрались здесь, иногда разнимать приходилось. Сама всем заправлять хотела. Учиться пошла, в лавке днями просиживала, с арт-дилерами спелась, с моими партнерами и конкурентами – опыт перенимала. Мол, ей магазин в наследство достанется. Антикварша. Какое наследство, я тебя спрашиваю? Помирать еще лет двадцать не собираюсь. Анька – девка молодая, красивая, замуж выйдет, детей родит, какой бизнес?! Так думал. Так думаю. Не женское дело – антиквариат. Картинки красивые, не спорю: кажется, выставил в витрине диванчик восемнадцатого столетия, диванчик купили, пять лет живешь, по миру путешествуешь, в ус не дуешь. Но ценителей, Илья, мало, очень мало, воров и мошенников много. Не хотел я, чтобы Анька в грязь полезла. Я не хотел, она полезла.

Выпьем, не чокаясь.

Так вот… Года два ей было. Нянька в ясли повезла в общем автобусе. Белое платьице, белые бантики, гольфики, все, как полагается. Сделали остановку, поле, кустики, лес. Анька колокольчики увидела и пошла напрямик. Всегда цветы любила. Только перед цветами лужа с мазутом была. Так ее в ясли и привезли, в мазуте. А в руках – букет. Колокольчики. Цветики степные. Если есть дерьмо в радиусе ста километров, Анька  обязательно вляпается.

– На меня намекаете?

Медвежий взгляд.

– Ты не медаль за заслуги перед Отечеством, чтобы тебя на грудь повесить и гордиться всю жизнь. Руки ее у меня не просил, так что без обид. Приход почему отдал?

– Отобрали.

– Не о том спросил. Отобрали – дело десятое, почему отдал?

Илья отодвинул тарелку. Помолчал. От недавнего тепла в груди ничего не осталось.

– Сенька там погиб. Не мог.

– Она могла, а ты, значит, не мог.

– С чего взяли, что могла? Сбежала.

– С этого, – Толь протянул листок. – Узнаешь.

Смета на строительные материалы и технику. Узнал. Сам составлял, когда нужда пришла. Думал, своими силами обойтись.

– Три месяца назад позвонила. Потребовала денег. Сумма большая, понял, что влипла. Дал бы, конечно, не Гобсек. Но проучить-то надо, как думаешь? Восемь лет носу не казала, уходила – «Ты мне не отец!», а тут: «Здравствуй, папа, мне нужны деньги». Спросил на что, прислала смету. По-деловому, значит. Мне бы, ослу старому, понять, что к чему, а я, дурак, заартачился. На храм просила?

– На него, – растерялся Илья.

За окнами гудела вечерняя Петроградка. Дождь менял очертания домов, все плыло каравеллой в поздних сентябрьских сумерках.

 – Пойдем со мной, – Толь поднялся. – Можешь не переобуваться. Вниз спустимся.

 Магазин был закрыт. Толь зажег свет, отключил сигнализацию.

– Пещера Али-бабы. Аня так называла. Всегда оставалась здесь после закрытия. Перед этой картиной сидела часами. Столько раз хотели купить, но я так и не смог расстаться. Начало двадцатого. Неизвестный художник. Портрет неизвестной. Узнаешь?

 Женщина на полотне лишь отдаленно напоминала Анну. Со спутанными длинными волосами, с чуть округлившимся животом под прозрачной сорочкой, она ползла по разобранной кровати, пытаясь остановить того, кто уходил. Илью поразило лицо: в его выражении не было ни отчаянья, ни покорности, ни мольбы. Все это было раньше. Сейчас женщина будто бы давала последний шанс. Вернись к ней вечером тот, кто ушел утром, найдет закрытую дверь. Нет –  дверь больше не откроется. Никогда.

– Давно, когда мы еще были друзьями – отцом и дочерью – у нас состоялся разговор, – Толь стоял за спиной Ильи так близко, что тот слышал стук его сердца. – Мы говорили о том, что делает людей близкими людьми, что можно простить, а чего нельзя простить. Была у меня жена. Ане, получается, мачеха.  Так вот жена мне изменила, и я не мог простить физической измены. Выгнал. Потом она долго болела, я знал, но не помог. Не захотел. Телефон заблокировал, вычеркнул из жизни. Через несколько лет после номинального развода стал вдовцом. Узнал от Ани – ей подруга мачехи в соцсетях написала. Мол, похороны, все такое. На похороны не пришел. Аня тогда спросила, почему не простил. Было стыдно за себя, и я ответил что-то резкое: дескать, физическая измена отвратительна, это предательство.

Тогда Аня привела меня к этой картине. Ее первая покупка. Показала и спросила, что думаю.

Думал я, естественно, что продать картину неизвестного художника начала двадцатого века без экспертной оценки будет сложно, что дочь продешевила. Но ее интересовало другое. Она сказала, что простить близкому человеку можно все, и что физическая измена не имеет значения, не имеет значения ложь, зависть, убийство, стяжательство. В общем, все смертные грехи. Невозможно простить лишь одно: когда близкий человек решает, что вы уже не вместе и не рядом. Когда он выбирает жизнь без тебя.

 Мы с тобой, сынок, это и сделали. Ты и я. Каждый по-своему. Мы решили, что наша жизнь без нее будет не то что бы легче, удобнее, комфортнее… Просто она будет без нее. Поэтому она и ушла.

 – Я так не решал, – Илья, не отрываясь смотрел на картину. – Я не уходил. Она ушла.

 Другой  отрывок: https://mo-nast.ru/otryvok-iz-romana-odin-degustacija-mertvyh-vin/

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

The post Отрывок из романа «Один»: Толь first appeared on Анастасия Монастырская.

… Впервые я увидела Маргу на лестнице собственного дома. Она, соплюха, жалась к батарее, стараясь согреться. От одежды шел пар. Вторые сутки дождь, иногда небо прорывало тяжелым весенним снегом.  Хотелось солнца и надежды, но вместо солнца — свинцовый дождь.

Учуяв свежий табачный дым, Марга повела носом, словно голодный щенок, и поползла, поскуливая. За ней тянулся мокрый след. Рваные кеды набухли от влаги и пованивали.

Я протянула соплюхе всю пачку. Мгновение, и сигареты исчезли в кармане куртки.

− Тетенька, дайте прикурить!

Я, не глядя, бросила коробок спичек.

Она, не глядя, поймала. Жадно затянулась.

− Сигареты у вас, тетенька, вкусные.

− Обыкновенные. 

− И обыкновенное может быть вкусным. Неважно, что оно обыкновенное, правда? Главное, что оно доставляет удовольствие.

− Странное заявление для тинэйджера.

− Мне семнадцать, − она зябко повела плечами. – И причем тут возраст? Кто много видел, мало плачет.

− Лопе де Вега.

Она сделала вид, что поняла:

− Ну да, Вега… Вот и дядя Митя то же самое говорил, пока не помер. Он много поговорок знал – образованный был. Только пил много. Выпьет, и давай из классики шпарить. Король Лир там, Йорик. Шекспира уважал. А когда трезвый, философов цитировал.

− Фраза про удовольствие тоже его?

− Его, − еще глубокая затяжка. – Он говорит, что пока человек не поймет, что ему в жизни доставляет истинное удовольствие, он не человек − полуфабрикат. А вот как поймет, начнет иначе воспринимать свою жизнь, ценить каждое мгновение.

− А ты человек или полуфабрикат?

− Человек. Мое удовольствие – люди.

− А дом? Тепло? Еда?

− Люди. Без еды и тепла можно прожить, без людей нельзя. С ними сложно, а без них никак. Они и дом дадут, и тепло, и еду, да и сигареткой побалуют, − она прищурилась, насмешливо изучая меня.

− А от чего твой дядя Митя помер? От водки?

− Под поезд сиганул. Афишу увидел, и сиганул. Даже не знаю, чего он в той картинке такого разглядел. Афиша как афиша. «Вишневый сад» в новом составе. Чего он взвыл? Стоял и плакал, я его еле оттащил. Неприлично, когда  мужчина на улице плачет, правда?

− Слезы — слабость?

− Любая эмоция – слабость. Наедине с собой – куда ни шло, но на людях! Зачем давать оружие против себя?

− Так что там с дядей Митей твоим?

− Да ничего, − она закурила еще сигарету. – Несколько дней молчал, потом  хлопнул для храбрости − и под поезд. Плохая смерть. Грязная. И людей подвел – состав задержали на два часа, пока его с рельсов соскребали. Люди-то причем? Они же деньги потратили, билеты купили, а тут дядя Митя в роли Анны Карениной.

Она словно пересказывала фильм. Тогда меня поразило это спокойствие, и только потом я поняла, что Марга вообще лишена каких бы то ни было эмоций. И для нее человеческая смерть  − всего лишь эпизод, не более. Люди впрямь были для нее удовольствием, своеобразным развлечением: марионетками, над которыми можно ставить эксперименты. Любопытные, надо сказать, эксперименты. Единственное, чего Марга не прощала людям, когда люди от нее отказывались. Тут не жалела сил и времени: придумывала свое – изощренное – наказание и мстила долго, со вкусом и наслаждением.

− Тебе разве не жаль дядю Митю?

− А чего жалеть? Его ж никто под поезд не толкал. И пить не заставлял. Ну, досталось роль другому. Ну? Сам все решил. Только с ним проще было – мужики не приставали, думали, что я с дядей Митей сплю. А как помер, сразу лапать стали. Пришлось уйти из подвала. Подвал хороший, там горячая вода течет, можно помыться, одежду постирать.

− Родители есть?

− Я ими не интересуюсь, − солгала она. −  Живут себе и живут. Я давно уже сама по себе. Вот как школу закончила, так и живу одна.

− Как же родители тебя отпустили?

− Я для них — позор. На выпускном выпила немного, с пацанами гулять пошла, они меня в одной из парадных… того… А я, дура наивная, ничего не помню. Очнулась на скамейке возле родного дома, сижу и думаю, отчего мое платьице белое в алых разводах, трусы порваны, а между ног саднит. Домой пришла, мать в истерике. Мол, тварь подзаборная. Отцу по барабану, но к истерике присоединился. Так я в институт и не поступила – из дому ушла. Лето прожила за городом – ягоды, грибы, речка. Осенью обратно в Питер перебралась. Пришла домой – а там замок новый. И мне места как бы и нет. Сначала, конечно, помыкалась,  потом втянулась – привыкла, сама по себе. Ни от кого не завишу, делаю, что хочу. Только кушать иногда хочется.

Именно тогда это и случилось.

Серый столбик пепла — теплый и горький —  вместе с алой капелью упал на ступени. Настоящее смирилось перед будущим.

 Дар сам рванулся навстречу жертве. Я не стала удерживать. Впервые за много недель почувствовала свое «я» − свободное, живое, пусть и не похожее на других, но живое.

Подобно бутону, пророчество медленно и сладко раскрывалось, сила росла и крепла, легко подчиняя себе все тело. Останови кто в тот момент — убила бы.

Соплюха вздрогнула и застыла. Глаза распахнулись, принимая вторжение.

Есть судьбы, в которые нельзя вмешиваться: сделаешь только хуже. Я и до Марги встречала таких же мытарей − обреченных, искалеченных от рождения и разрушающих все вокруг, и прежде всего, самих себя. Но у этой девочки была особая – обжигающая − сила. Дай ей волю – от мира мало что осталось бы.

Черный клубок, разматывающийся по спирали. Липкие ядовитые нити. Осторожно их распутала, пытаясь увидеть хоть малейший проблеск света. Ничего. Тьма. Агрессия. Ненависть. Все, к чему прикасалась эта девочка, превращалось в пепел и боль. И кровь, очень много крови. Цепочка мертвых имен. Я на мгновение замерла, когда поняла, ЧТО стало с родителями Марги. И ЧТО на самом деле произошло с дядей Митей. И ЧТО могло произойти со мной.

Почуяв атаку, чужое «я» забилось испуганной птицей, стараясь вырваться. Но я цепко держала. На седьмой спирали  открылось сплетение наших судеб — ее и моей. Ничего хорошего эта встреча ни ей, ни мне не сулила.  Дальше нить распадалась на две тонкие, почти невидимые. Оставь я тогда все, как есть, Марга в тот же вечер погибла бы. А с ней ушло бы и зло, предначертанное ей и мне от рождения.

Отпустить бы ее тогда. Отпустить и забыть. Встретились и разминулись. Я заколебалась. Уйти? Но тут увидела второе ответвление — тоненькое, едва державшееся на клубке судьбы. Дарующее право на равновесие.

Другой отрывок: https://mo-nast.ru/otryvok-iz-romana-ku-li-kassandra/

Моя страница в ВК:https://vk.com/club176523965

The post Отрывок из романа «Ку-ли»: Марга first appeared on Анастасия Монастырская.

Камни учат безмолвию. Деревья — состраданию. А ветер – непривязанности. Утро тому, что есть начало. Вечер – тому, что есть конец. И только небо отменяет уроки: тот, кто знает, уже им наполнен, а тот, кто ленив, все равно ничего не поймет.

Когда-то люди попадали на небо, цепляясь за бобовые листья и стебли, но с тех времен много, чего всякого произошло. Когда-то они верили, что небо откроется с последним стуком сердца, но у неба на этот счет другое мнение.

Вход сюда возможен, когда боги смеются. Но кто их может сегодня рассмешить? Забудьте о планах – боги смеются совсем по другим причинам. Боги смеются, когда люди плачут, и плачут, когда люди смеются. Вот только слезы и смех должны быть особенными. Они должны нас удивить.

Мы так долго живем в небесах, что скучаем по импровизации. Все видели. Все знаем. Дни, как и ночи проходят в неспешной рутине. Вчера шел дождь, сегодня снег, завтра будет солнце или же ничего – серо-белесое полотно. Оно отсекает нас от молитв и просьб. В такие дни мы может заняться своими делами и сыграть в одну игру.

У каждого из нас есть цвет. Chili Pepper, Peach Fuzz, Very Peri, Tangerine Tango…. Мы выбираем из того, что нравится и из того, что чувствуем. Цвет говорит о боге намного больше, чем миф. Цвет рассказывает историю, которой еще не было. Историю цвета, который на целый год станет главным для неба и людей.

Да. Мы соревнуемся и играем от скуки и тщеславия. Вы спросите, что является мерилом? Так я уже сказал. Ваши слезы и смех. И то, что может нас удивить.

Мой цвет никогда не был фаворитом. Слишком мягкий, говорили мне. Слишком тихий. Слишком невесомый. Спокойный. Почти как утренний туман. Или как февральский снег на ветках сонной сосны. Год за годом мне было не пробиться в фавориты. Боги, судьбы и люди (куда ж без них) делали ставку на яркость и вызов. На китч, если угодно. На буйство красок и эмоций. Безумная фуксия (привет великой Скиапарелли), насыщенный бирюзовый (мечта о море, славе и деньгах), красный огненный (когда горит Атланта, тебя целует Ретт Батлер). У меня не было никаких шансов. Как и у тех, кого я пытался рассмешить или заставить плакать. Я – бог-неудачник. Я – облачный танцор.

Я всегда выбирал не тех. Дело ведь не в молитвах. Вы, кстати, знаете, что дело совсем не в них. Когда вы молитесь нам, когда прославляете нас, когда приносите жертвы или берете аскезы, вы торгуетесь. Небо – не базар. Здесь нет скидок, весов и пучка укропа в подарок. Небо – это нечто большее, чем вы можете представить. Небо – это баланс. Равновесие. На небе держится все, даже земля. Так всегда было и так всегда будет.

Так вот. Все, что я умею, это танцевать в облаках. Это единственное мое достижение. Мои божественные конкуренты могут больше. В том числе и торговаться. Поэтому люди охотно к ним идут. Поэтому люди в них верят. Поэтому люди выбирают их цвет. Цвет, который позволяет прожить целый год, как хочется или как мечтается. А взамен бог забирает слезы, смех и то, что может нас удивить. Это дает силу и повышает статус.

До начала игры остался всего лишь день, а я так никого и не нашел. Если в бога не верят, он непросто неудачник, он еще и невидим. Все, что мне остается, это танцевать в облаках. Но я зачем-то спускаюсь вниз. На обычном лифте. С последнего этажа на первый.

Обычный дом. Обычный подъезд. Обычный город. Обычные люди. Обычный парк. Она сидит на скамейке и кормит птиц. Зернышки разлетаются по льду. Птицы – синицы, снегири, воробьи и вороны – образуют квадрат. Синицы на западе, снегири на востоке, воробьи на юге, ну а вороны, те, конечно, на севере.

Она в большой черной куртке с капюшоном (лица не видать), сверху молочный шарф – крупная вязка, несколько оборотов. Руки обветренные, с короткими ногтями. Я присаживаюсь рядом. В конце концов, до начала игры еще есть время. Спешить некуда.

— У тебя горло открыто, — говорит она и снимает с себя шарф. – Вот, держи.  А то вдруг, простудишься. Будет нехорошо.

Шарф теплый и неожиданно невесомый, как пух на птичьей грудке.

— Ты меня видишь?

— Я тебя чувствую. Ты один из этих, — небрежный кивок в небо. – Не самый известный. Но даже вам нужно тепло.

И через паузу вопрос:

— Зачем ты здесь?

Не знаю, почему, но я все ей рассказываю. И про цвет года, и про игру, и про то, как танцую в облаках.

— Снег – то же облако. Только на земле. Покажешь свой танец? – она снимает капюшон, и я вижу лицо. Лицо человека, который все потерял, но все еще старается жить. – Тебе же не нужна музыка?

— Моя музыка – твое сердце.

Она послушно расстегивает куртку, и я прикладываю ладонь к ее груди. Улавливаю ритм и успеваю схватить за кончик ускользающую историю. Теперь мы одно целое – бог и человек.

Снег взметается серебристыми искрами. Птицы взлетают в небо. Взлетаю и я. Кончики шарфа похожи на длинные крылья. Северный ветер наполняет их силой и нотами.

Нет прошлого и будущего, есть лишь это мгновение. Я кружусь в морозном воздухе и плачу, пока она смеется. Grand battement и следом Assemble. Pas jete и Contraction. Pas chasse и Caminada. Я без мысли и усилий меняю фигуры и стили, набираю темп и замедляюсь, и смеюсь-смеюсь, пока она плачет, проживая мгновение за мгновением, потерю за потерю. Мы оба балансируем на грани отчаяния и опускаемся на острый камешек надежды. Ступни сбиты в кровь, но это неважно. С неба падает, падает снег, и я знаю, что сейчас у него мой цвет. Cloud Dancer.

Там, на небесах, давно идет игра, но боги и судьбы забыли о собственных ставках – все они смотрят на нас. На наш безумный танец, в котором замерзший человек танцует голым и беззащитным сердцем, а бог-неудачник его согревает, как может и как умеет.

Музыка стихает, ее сердце все еще бьется.

— Спасибо, это было красиво, — она улыбается и смахивает слезинку. – И поучительно. Знаешь, во всем, что происходит, люди обычно ищут либо смысл, либо того, кто виноват. Но ни того, ни другого нет. Мы все – и вы, и мы – часть замысла, маленькие паззлы в бесконечной картине. И эта картина никогда не будет собрана. Твой цвет – это баланс. Где потеря, там и обретение. Где радость, там и печаль. Где танец, там и неподвижность. Все это создает равновесие.

— Я могу исполнить твое желание. Даже самое невероятное. Даже такое, что против природы смерти и времени. Пожелай, и все исполнится.

Боги и судьбы выдыхают в изумлении, они знают, какова цена такого желания. Но и она, оказывается, тоже об этом знает.

— Тогда ты исчезнешь. Все о тебе забудут.

— Пусть.

— Но кто тогда будет танцевать в облаках?

… Хотя я больше и не бог-неудачник, я по-прежнему облачный танцор. Мой цвет – цвет вашего времени и цвет вашего года. Мой цвет дает самое важное для вас —  равновесие и внутреннее спокойствие. Мой цвет меняет ваше пространство, и только от вас зависит, каким вы его сделаете с помощью своего танца. Танцуйте, как велит ваше сердце, и все отзовется.

Моя страница в ВК: https://vk.com/club176523965

Другая аллюзия: https://mo-nast.ru/persefona/

The post Облачный танцор first appeared on Анастасия Монастырская.

Ровно в семь вечера вошли в белый зал и расселись за столом. Шахматная партия в ретро-стиле. Черные фигуры на белом фоне.

Мара и Павел Сергеевич Казус.

Кассандра с мужем Олегом.

Гости из Румынии Аргента и Рацван Стратула.

Алевтина-Тина — гранд-дама в инвалидном кресле.

Крупный  кудрявый мужчина, заполнивший собой все пространство. «Для вас просто Александр, ma chere».

Марк, такой чужой и незнакомый в смокинге. Ему в пару – Анна, случайная знакомая. Едва заметный кивок в мою сторону – мол, вспомнила, узнала.

Старик, опирающийся на тяжелую палку с серебряным набалдашником в виде вороньей головы. Он остановился возле меня и бесцеремонно взял за подбородок.

– Терпкая, – сказал через паузу. – Со старой лозы. Танины. Выдержка. Кожа, табак и немного джем. Хотя нет, – он притянул меня и обнюхал, словно пес. – Сладости в тебе ни на миллилитр. Роза. Красная, разумеется. Покажи, на что ты способна, девочка.

Прошел к своему месту, отодвинув стул тростью. Сел и оперся на клюв ворона.

На подбородке проступили синяки.

Все в сборе.

Старый сицилийский grecanico. Вино состарилось два года назад. Представила, каким ярким и золотистым оно было в самом начале, каким медовым и ароматным стало на пике. Теперь цвет перешел в темный янтарь, а цитрусовый фруктовый аромат сменился нотами хереса. Вино пахло землей, морем после шторма и имело привкус нерассказанной истории.

По очереди  наполнила бокалы. Когда оказалась возле старика, он ущипнул меня за задницу: «Тощая!»

 Мара рассмеялась.

– Обычно дегустация начинается с ароматики, но умирающие или уже мертвые вина могут отпугнуть. Поэтому предлагаю сразу попробовать, и только потом вернуться к аромату.

Тягучее, чуть горьковатое. Даже сейчас в нем ощущалась сила и долгое послевкусие. Еще теплилась жизнь, но она стремительно уходила, соприкоснувшись с воздухом.  Когда мы сделали второй глоток, вино умерло. Только я услышала слабый вдох?  Как последнее слово молитвы.

– Вина как люди. Судьбы у них похожи, – большие ладони старика бережно держали бокал. – Мне бы хотелось послушать твою историю. Интересно, совпадет ли она с моей.

­– Сицилия – не для женщин. Женщины здесь товар: они быстро взрослеют, редко влюбляются и рано старятся. Только север может сохранить женскую красоту, юг ее убивает. Как ее звали, теперь уже никто и не вспомнит. Одно из тех имен, которые итальянцы дают, не задумываясь. Лючия, Джованна, Анна-Мария, Кьяра. Но уж никак не Лаура или Беатриче.

– Итак, ее звали, – я пожевала вино. – Ее звали Франческа Марансана, и она была единственной дочерью Лучано Марансаны, очень уважаемого человека в Палермо. Говорили, что Лучано был дальним родственником того самого Марансаны, благодаря которому в двадцать девятом году Нью-Йорк узнал все об итальянской мафии, а заодно и о Великой депрессии, ибо в этот год и началась трехлетняя  война двух кланов Марансаны и Массерии за «Большое яблоко». Впрочем, возможно, Лучано лишь набивал себе цену, и его фамилия писалась чуть иначе, но кого это тогда волновало? Что значит одна или две буквы, когда речь идет о власти?! Лучано крепко держал Палермо за глотку и присматривался к Таормине – еще одному раю на земле, правда, к тому времени уже слегка потрепанному.

Франческа убила мать в момент своего рождения, и это понравилось Лучано.  Марансана так и не женился снова, но никогда не жалел, что его наследницей станет  единственная дочь. Франческа – лучше всех сыновей вместе взятых. В ней сила юга, его выносливость и красота.

Свою дочь Лучано звал принчипессой, но Франческа хотела большего – стать королевой.

Конечно, она любила отца, как и бога, но отцов и бога любят все дочери. Франческа любила его ровно столько, сколько того требовали правила. Она рано уяснила, что любое правило всегда можно изменить, и что прав тот, кто способен на это. Она также знала, что отец скоро умрет, и тогда встанет вопрос о наследнике. Девица во главе мафиозного клана – нонсенс. Франческе был нужен муж, который бы стал частью семьи Марансана. Но такой, которым она могла бы управлять. Она сама привела его в дом, естественно, нарушив, все правила.

«ПапА, – сказала Франческа, войдя в отцовский кабинет. – Вот человек, который будет моим мужем».

Лучано посмотрел на тщедушную фигурку будущего зятя, на скошенный безвольный подбородок и спросил:

–  Почему он?

–  Он будет меня любить. Всегда. Даже, когда я состарюсь.

– Что дает тебе такую уверенность?

 – Я вытащила его из грязи. Он сказал, если я это сделаю, он будет моим рабом. Я ответила, что со мной он возвысится.

– Насколько высоко ты решила его поднять?

–У меня есть фора в десять сантиметров – я всегда на каблуках.

 Лучано вдохнул, навел справки, поговорил с кандидатом и нехотя дал согласие на брак. Молодой человек не нравился никому, но Марансана был стар и болен, и такова была воля принчипессы, а принчипессам папы-короли никогда ни в чем не отказывают. Принчипесс все обожают. Ведь рано или поздно они станут королевами. Не так ли?

Вино раскрылось, господа, ощутите его аромат. Что вы чувствуете?

 – Несбывшиеся надежды, – ответила Аргента.

–  Боль, – Казус флегматично рассматривал мертвый grecanico на свет.

–  Нелюбовь, – Анна вытерла ладонь об юбку.  

–   Ошибку, –  скрипнуло инвалидное кресло.

– Хорошую историю, ma chere, продолжайте. Кое-что я запишу и использую.

–  Свадьба была на скорую руку: и на третий день после венчания Лучано умер. Франческа сменила подвенечное платье на траурное и отправилась в ту же церковь, – уже на отпевание. Франческа мучилась от жары и сильно потела. Сидя в церкви и глядя на мертвое лицо отца, она мысленно – день за днем – придумывала себе новую жизнь, которой теперь будет управлять она сама. Представляла, как вздрогнет Палермо, когда она сожмет его в своем сильном натренированном кулачке. В этот момент она даже любила своего мужа, который сидел рядом с ней. Все получилось, –  думала принчипесса за шаг до золотой сияющей короны.

Когда они вернулись домой, Франческа отпустила слуг и пригласила мужа в кабинет – расставить точки над i. До того момента они ни разу не поцеловались, и она решила, что будет очень хорошо – скрепить деловое соглашение поцелуем. Он закрыл дверь и ударил ее. Маленький и тщедушный, он избил ее до полусмерти, выбил зубы, сломал нос и ребра. Франческа даже не дала отпора, так она удивилась. Принчипессу никто никогда не бил. В первый раз ее не любили, и это оказалось больно, очень больно. Очень больно, когда тебя не любят, и ты ничего не можешь с этим сделать.

– Чем же закончилась эта история? – спросил Рацван на ломаном русском языке.

– Как только Франческа поправилась и вставила себе новые зубы, она убила своего мужа. Вот и все.

– Неплохо, – сказал старик. – Вино состарилось в одиночестве. Бьюсь об заклад, ты отыскала бутылку на нижней полке, прямо у стены, и хозяин лавки был удивлен, что оно у него есть. Кто второй покойник?

– Feteasca alba.

Глаза Аргенты блеснули. Язык – юркая змейка – облизнул губы в предвкушении.

– Ну, конечно, – проворчал старик. – Румыны. Никогда не любил румынских вин. Ваша работа, барон?

Рацван Стратула отрицательно покачал головой.

– Ей никто не подсказывал, – вмешался Казус. – По условиям дегустации мы только озвучили тему и количество гостей. Никаких имен.

– Она знает, – Кассандра перебирала гранатовые четки. – Это же очевидно – она все знает. Вино как руны – открывает все и даже больше. Первое вино было ведь для Анны, не так ли? Можете не отвечать. Она поняла, что для нее. И ей оно очень понравилось. Не смущайтесь, милочка, вы можете забрать то, что осталось и выпить потом в одиночестве. Вино еще не все вам рассказало.  Вот та бутылка, под номером семь, для меня. Возможно, Изольда, вы расскажете историю, которой я не знаю. Только, пожалуйста, не о девятихвостой лисе. Это слишком личное…

– До твоего номера еще дойти надо, – проворчала Мара. – Сейчас у нас Feteasca alba, автохтонный сорт. Ты ведь любишь его, Аргента?

Светлые косы, уложенные в замысловатую прическу, чуть дрогнули. Дерево на ветру.

– Его любит Рацван. Мои предпочтения ты знаешь. Даже этот вечер не в силах их изменить. Но я попробую. В память о прошлой жизни. Прошлая жизнь была прекрасна.

Барон Стратула ласково погладил жену по руке.

Тягучая тяжелая капля с привкусом смолы попала на язык. Язык был мухой в этом янтаре, и теперь медленно застывал, пока его обволакивали миллиарды оттенков вкуса. Сладость летнего утра, холод осеннего дождя, тепло объятий, боль расставаний.

– Какую историю ты нам расскажешь? – прокаркал старик. – Барон Стратула ждет.

Другой отрывок из романа: https://mo-nast.ru/iz-romana-odin-degustacija-mertvyh-vin/

Моя страница в ВК: https://vk.com/club176523965

The post Отрывок из романа «Один»: Дегустация мертвых вин first appeared on Анастасия Монастырская.

Из цикла Аллюзии: Персефона

…И это был боярышник, а не гранат. После первых морозов ягоды боярышника твердые, чуть сладкие и терпкие. Гадес сказал: «Попробуй, дитя, тебе понравится». Я потянулась к черно-красному кусту из вежливости. Длинные шипы пронзили сердце. Так я осталась в аду на первые полгода.

Я всегда знала, что буду там жить. И Гадес это знал. И моя мать. Все это знали. Таково предназначение. Когда-то моя мать попала в большую беду, Гадес помог. В ответ на услугу он попросил отдать ему нежданное зло, природа которого им обоим была еще неизвестна. Этим злом оказалась я.

К тому времени, когда я подросла, Гадес состарился. Но уговор есть уговор, и они с матерью договорились: полгода я живу у него, полгода у нее. Иначе мир изменится. Причем необратимо. Если я не вернусь до тридцатого апреля, не наступит весна, а за весной не придет лето. Если не уйду 31 октября, зима будет вечной. Так однажды решили боги и судьбы, и, если честно, они не особо вдавались в детали. Если всех все устраивает, значит, так тому и быть. А меня никто не спрашивал. Стать при рождении правом неожиданности, так себе история, уж поверьте. И она не может хорошо закончиться. Хэппи-энда мне не видать. Ну, и ладно.  

В принципе, они оба похожи. Моя мать и Гадес. Мать требует, чтобы я носила зеленое («Тебе идет этот цвет, Фанни!), Гадес – чтобы черное. Яркие цвета раздражают подслеповатые глаза. Гадес худощав, циничен и молчалив. Самое лучшее, что в нем есть – синяя эспаньолка. Гадесу нравится сидеть в бесконечной темной библиотеке и слушать подкасты на разных языках. Ему никто не нужен, особенно мертвые души. Ими давно управляет не он, а Эвридика. Та еще сучка, доложу я вам.

Мать пышна, ветрена и капризна. Она любит молодых красавчиков и дорогие безделушки. Когда мать и Гадес ждут гостей (а это бывает очень редко), всегда ставят на один прибор меньше. Никто не рискует садиться за такой стол, никто и не приходит. Оба называют меня «милая», и им на меня плевать.

Сейчас конец ноября, и я брожу по темным коридорам в доме мужа. На моей половине есть свет, мраморная ванная комната, интернет и огромный телевизор. В гардеробной – сотни черных платьев и шляп. Если выглянуть в окно, то можно увидеть бесконечное черное поле и серый лес. После долгих уговоров Гадес позволил снег и метели. И еще он оставил этот чертов куст — боярышник с красно-рыжими ягодами. Единственное яркое пятно.

У меня есть деньги, слуги, время и молодость. И я отвратительно несчастна.

В доме матери почти все то же самое, только нет снега, и лес зеленый. В лесу цветы и птицы. Все новенькое, чистое и аккуратное. Трогать нельзя, только смотреть.

Когда Гадес спит, можно прокрасться на его половину и подойти к тайной комнате. Приложить ухо и застыть. Что я хочу услышать или кого? Не знаю. Мне запрещено туда входить. Да и толку? Она все равно заперта, ключ на шее мужа, а мы друг к другу не прикасаемся. После того раза – никогда.

— Любовь – это выдумка, милая, — говорит Гадес. Никто еще не был безусловно влюблен и безусловно счастлив. Взгляни на свою мать, ты же не хочешь такой судьбы? Пусть мы и не спим вместе, но между нами есть нечто особенное.

— И что же это?

— Ты абсолютно и безусловно принадлежишь мне, пусть и на полгода. Я не хочу знать, как ты ведешь себя там, и что ты там себе позволяешь, но здесь ты принадлежишь исключительно мне. Здесь ты живешь по моим правилам.

Но и там я ничего не позволяю.

— Фанни, милая, ты – дитя неожиданности, твое предназначение быть той, какой тебя задумали боги и судьбы. Тебе не нужна любовь. От любви сплошные неприятности.

— Но ты же любишь, мама?

— Я? Помилуй, фатум, какая нелепость. Я просто живу по своим правилам. И пока ты здесь, ты тоже будешь жить по ним и делать то, что я скажу. Твой Гадес не так уж и плох. Все могло бы быть намного хуже.

Они никогда меня не отпустят. Я это знаю. Это все знают. День за днем, год за годом, вечность за вечностью все будет повторяться. Маленькая Фанни открывает и закрывает сезон. В этом ее смысл.

День за днем, год за годом, вечность за вечностью я думаю о побеге. Но куда бежать? На земле и под землей меня все равно найдут. А в небеса дороги нет. Небеса давно закрыты на ремонт. Это так несправедливо, что хочется плакать, но я не умею. Я не умею плакать и смеяться. Мне этого не дано.

И все же это невыносимо. Именно поэтому я сегодня сделаю то, что запрещено. Сегодня я открою тайную дверь.

***

Раз в год Эвридика запирает мертвые души, Ад пустеет, и Гадес принимает серную ванну. Раз в год ровно на час он снимает ключ и кладет его на письменный стол. Надевает потрепанный халат и вместе с Эвридикой запирается в ванной комнате. Я раньше не знала об этом: обычно ванна случалась в мое отсутствие, но в этом году все пошло неправильно и наперекосяк, даты, календари и события сместились.

Нужно быть быстрой и тихой. Всего лишь час на то, чтобы изменить траекторию судьбы. Ключ старый и тяжелый. Я сжимаю его в ладони, чувствую холод и предвкушение. Три поворота, щелчок замка. О, нет, я не дура. Я знаю, что бывает с ключами, когда открываешь потайные двери. На них появляется кровь, и ты лишаешься головы. Если у твоего мужа синяя борода, то ему лучше не знать, где ты была и что делала.

Поэтому я оставляю ключ в замочной скважине и осторожно вхожу в запретную комнату. Надо же, здесь есть выключатель. Да будет свет в подземном мире!

Комната белая и пустая.

Я разочарована. Или нет? Внутри что-то пробуждается, что-то жуткое, красивое и мое… Истинно мое.

 В черном-черном городе, в черном-черном аду есть черная-черная улица, и на ней стоит черный-черный дом. В черном-черном доме есть белая-белая комната.

И я сейчас в ней. Ноги проваливаются в мягкую белизну, пальцы скользят по твердым алебастровым стенам. Здесь нет окон. Я оборачиваюсь – и двери тоже нет. Я заперта в белом пространстве, и мне трудно дышать. Мне страшно и одновременно… хорошо. Словно вся моя прежняя жизнь, все скудные события и обстоятельства были подготовкой к этому белому ослепительному дзен. Я больше не кричу. Не молчу. Впервые плачу и смеюсь.

Я вижу себя. Свою Тень. Она белая-белая, снежная-снежная.

— Ну, здравствуй, Фанни, — говорит она.

— Здравствуй, Персефона.

— Какая ты…-  голос у нее слегка сонный и потому чуть хрипловатый. У меня голос мог бы быть таким же, если…

— Ты позволишь… — ее рука касается моих волос. – Ты позволишь мне войти? Все это так глупо устроено, знаю, но для любых перемен нужно твое согласие.

— Что случится, когда ты войдешь в меня?

— Ничего особенного, и все сразу. Ты станешь собой, моя маленькая Фанни. Ты станешь Персефоной.

— И ты  не причинишь мне вред?

— Больше вреда, чем ты причинила себе сама, я уже не смогу, — она улыбается. Взрослая. Тонкая. Опасная. Красивая.

Я киваю. А что терять?

Белая тень входит нежно. Я чувствую, как она сдерживается, чтобы не рывком, чтобы я привыкла, раскрылась и доверилась, чтобы не было больно и страшно. И я раскрываюсь. Полностью.

— Попрощайся с Фанни, дорогая, — мой голос слегка сонный и потому чуть хрипловатый. – Здравствуй, Персефона!

***

— Ты все-таки вошла в запретную комнату.

Открываю глаза. Я в бесконечной библиотеке, Гадес напротив. Он еще больше постарел и высох, словно с нашей последней встречи прошли века. Так оно и есть.

— Ты сердишься? – потягиваюсь в кресле и не стесняюсь наготы. В конце концов, он мой муж, пусть и формально.

— Мы хотели уберечь тебя, — он потягивает столетний коньяк и выглядит таким своим, родным. Впервые мне хочется к нему прикоснуться. – Я и твоя мать. Но уберечь от предназначения невозможно. Все однажды случится. И вот ты здесь, Персефона. Что ж, неси свое проклятие достойно.

Я подхожу к окну. За шторами белый-белый ад. И нет ему конца.  Метель за метель, клубок за клубком, вихрь за вихрем. И только алый боярышник осыпается на снег.

— Сегодня метель, и кто-то умрет.

Гадес протягивает коньяк.

— Да, моя дорогая. И когда пойдет дождь, и когда случится Полнолуние, люди в твоем окружении будут умирать. В этом твое проклятие. Ты была предназначена не мне, а Смерти. Я просто берег тебя до сегодняшнего дня.

— Это ведь будешь не ты? – пью коньяк и смотрю в его глаза.

— Тебе решать. Он ждет тебя в спальне.

Я целую его в губы последний раз. Прости, милый, но мне нужен ад.  Его  я не готова делить. Ни с кем. Даже с тобой.

***

Сколько лет прошло? Боярышник все ярче. Я довольна своей жизнью. Все устроено по моему вкусу и желанию. Когда я родилась, боги и судьбы решили поиграть. Они прокляли меня: все, кого я люблю, будут умирать, сказали они. И все, что я люблю, тоже. Мать и Гадес отделили мою Тень и запечатали ее в белой комнате. Чья же тут вина, что я открыла то, что нельзя открывать? И доверилась тому, чему нельзя доверять?  

У всего и у каждого есть цена. У Смерти тоже. С ним можно договориться. Ему не важны имена, ему важно количество. Поэтому те, кто мне дорог, будут жить долго и по возможности хорошо.

Мое агентство известно всем. На меня работают лучшие ассассины мира. Я выполняю любой заказ. По прихоти или за деньги. Но, как и прежде возвращаюсь в земной мир тридцатого апреля и ухожу в свой ад тридцать первого октября. Просто я люблю стабильность, весну и боярышник в снегу.

Другая история: https://mo-nast.ru/dezhurnyj-vopros/

Моя страница в ВК: https://vk.com/public176523965

The post Персефона first appeared on Анастасия Монастырская.

Ты любишь меня по расписанию. 

Что ж, я научилась дышать и жить по твоему расписанию. Это было несложно, ведь ты предсказуем. Ты – герой. Тот, кто раз в год спасает мир. Все знают, кто ты такой. Твоя статуя из чистого золота стоит на каменном постаменте перед входом в Лабиринт. В сувенирном магазинчике можно купить кучу разных вещей, связанных с тобой: книгу о подвигах с автографом, нити из золотого руна (если повязать на левое запястье будет удача, если на правое – любовь), открытки и значки, щепочки и камушки с морского побережья… И, конечно, магнитики с твоим изображением. Ох, там столько всего, что глаза разбегаются.

Ты любишь, когда перед Лабиринтом много людей. Люди боготворят тебя. Каждый день они приходят к Лабиринту. Каждый день они слышат приглушенный рык Минотавра. И каждый день толпы восхищенных туристов входят в Лабиринт, чтобы пройти твой путь и на мгновение почувствовать себя героем.

Я – другое дело. Во мне нет ничего такого, за что можно было бы зацепится. Меня не за что любить и ценить. Я обыкновенная. И все же ты любишь меня. Я верю, что любишь, потому, что ты это мне регулярно говоришь. Ты никогда не врешь. Герои не врут. Герои спасают мир и делают остальных чуть менее обыкновенными.

Как бы ты ни был занят, ты находишь для меня минутку.

В понедельник, ровно в 9.00, ты задаешь вопрос: «Как ты?».  В пятницу, в 21.00, будет другой: «Что нового?». За это время нужно придумать правильные ответы. Те, которые тебе бы понравились. Те, которые пробудили бы в тебе воображение и желание творить. Те, которые ты сможешь использовать в своей очередной речи или интервью. Я стараюсь. Я очень стараюсь. Хотя все твои вопросы кажутся дежурными.

— Глупости, — так ты обычно отвечаешь. – Это глупости, малышка. Герои не задают дежурных вопросов. Не думай об этом. Думай о своих ответах. Вот это важно. Ответ всегда важнее, чем вопрос. Пусть вопрос дежурный, ответ должен быть другим, особенным. 

А я не думаю. Не жалуюсь. Не спорю. Но и не сплю. В последние недели мне не по себе. Что-то происходит, а я не могу понять, что именно. Что-то умерло внутри. Что-то очень важное, как будто по-настоящему мое, то, что принадлежало мне и только мне. Я забыла об этом, и вдруг память все вернула на свои места. И вот я уже не рвусь ни к солнцу, ни к луне, ни к морю, ни к кораблю.

Меня тянет к Лабиринту. Снова и снова я прихожу туда после закрытия. Как лунатик. Как тень от чьей-то тени. Сувенирный магазинчик уже не работает. Вход закрыт. Сигнализация. До твоей ежегодной битвы остались считанные дни. Вчера привезли Минотавра. Я мельком видела – что-то большое, уродливое, волосатое. Через несколько дней ты войдешь в Лабиринт, и мы снова увидим твой путь. Огромные экраны, где ты крупным планом. Молодой, красивый, мужественный. Твоя жертва обречена. Знает ли Минотавр об этом?

— Ты ведь думала об мне? – очередной дежурный вопрос. Тебе неважно знать, что я думала о тебе, сколько времени это заняло, и как себя чувствовала в этот момент. Тебе нужно лишь подтверждение собственной значимости. Я отвечаю коротко: «Конечно», и нажимаю на клавиши, отключая сигнализацию. Я думала о том, как ненавижу тебя. Потом восемь цифр кода, дверь тихонько открывается. Я думала о том, что хочу убить тебя. И вот я внутри.

Внутри Лабиринта днем жарко, но ночь приносит прохладу. В нем три выхода – один короткий и два запутанных, и масса ловушек. Я знаю, ведь это мой отец создал Лабиринт, и мой молочный брат стал первым Минотавром, которого ты убил. И да, я думала о том, что теперь знаю, как разом прекратить  эти дежурные вопросы.

Для всех – ты спас меня. Я твоя единственная любовь. Твоя награда. Такая старая и невзрачная, что даже неловко.  Никто не помнит моего имени, ведь ты его давно позабыл. Я не напоминаю. Я живу с твоими дежурными вопросами, и радуюсь, что их с каждым годом становится все меньше.

— Ты стареешь, малышка, — пишешь в субботу. – И мне кажется, что ты теперь притягиваешь неудачи. Когда ты рядом, мне не везет. Этот Минотавр будет последним в нашей истории. Давай договоримся, что после моей победы ты исчезнешь. Мы скажем, что ты умерла. Ты же сделаешь это для своего героя? Ты же умрешь ради меня? Мы сотворим новый миф – о прекрасной любви, где я буду оплакивать тебя вечно.

И вот воскресенье. Осталась неделя. Минотавр сидит в клетке под Лабиринтом. Нужно отодвинуть ядовитый плющ на стене и не обжечься, и нащупать небольшой рычажок. В темноте спускаюсь по ступенькам. В руках большие корзины. Вот и выключатель.

Минотавр жмурится от внезапного света. Я открываю клетку.

— Я могу тебя убить, — его голос молодой, не такой юный, как у брата, но и не такой старый, как у предыдущего.

— Я принесла еды и воды. Сядь за стол и поешь, а я пока приберу.

Голод сильнее любопытства. Он ест жадно, но аккуратно. И одновременно наблюдает за мной. Привычно и без брезгливости выношу ведро, мою полы, перестилаю постель – теперь там чистое белье, мягкая подушка и одеяло.

— Я не зверь, — говорит Минотавр. – И не чудовище. Моей семье были нужны деньги. У всего есть цена. Я и есть цена. ты же не осуждаешь меня? 

— В конце коридора есть душ, — они все так говорят, и они все за деньги. — Вот мыло и полотенце.

— А если сбегу?

— Бежать некуда. Лабиринт не выпустит.

Пока Минотавр принимает душ, отвечаю еще на один дежурный вопрос. «Какие новости?». И снова короткий ответ: «Никаких. Новости начинаются, когда рядом ты». Это ему понравится. Эту мысль он разовьет в своей следующей речи.

— Как тебя зовут? – от Минотавра пахнет лавандовым мылом. Его мокрая черная шерсть блестит и чуть кудрявится. На бедрах полотенце.

— Филлис. Это значит…

— Листва. Ты напоминаешь растение. Тонкая, гибкая. Кожа у тебя такая прозрачная, что я вижу вены и кровь, которая в них течет. Зачем ты здесь, Филлис? – его голос спокоен, движения спокойные и плавные. Чуть ближе, чем следовало бы, но я не шевелюсь. — Ты же не просто так сюда пришла? Тебе что-то от меня нужно?

— Разумеется, — моя рука касается его груди, ложится на сердце. Стучит ровно. Это хорошо. – Мне кое-что действительно нужно. Но сначала послушай. Через неделю тебя бросят в Лабиринте и заставят по нему бежать. Сначала ты угодишь в ров с кипящей водой, затем будет сад со змеями. Ты выживешь (там все выживают), но от ожогов и яда будешь слаб. Дальше жернова и камни. Когда ты совсем ослабнешь и рухнешь на колени, появится герой и отрубит тебе голову. Вот эти восхитительные рога он отсечет, чтобы сделать из них кубки.

— У всего есть цена, — повторяет Минотавр, но не отводит моих рук. Руки мои жадно скользят по его телу, касаются полотенца. – Все знают, ты его жена. Ты награда его. А он — герой. Быть убитым героем – почетно.

— Быть убитым глупо.

— Ты предаешь героя. Ты предаешь идею.

— И возвращаю себя. Помнишь, сколько вас было? Ты тринадцатый. В моей спальне висят двенадцать бычьих голов. Без рогов. Герой суеверен.

— И все они были с тобой? — Минотавр чуть вздрагивает, когда мои пальцы касаются его восставшей плоти.

— Каждый – семь ночей. Нетрудно подсчитать, сколько раз я изменяла мужу.

— И с братом? – тень недоверия.

Не думать, не думать, не думать… Мы выросли вместе, и я любила… Филлис, покажи мне себя… Филлис, ты самое прекрасное, что я когда-либо видел… Филлис, обними меня, мне так страшно… Филлис, что с нами будет.

Ничего.

— Я не могу. Я не хочу.

Может. Хочет.

***

— Идем. У нас мало времени, — разомлевший, Минотавр натягивает штаны и послушно следует за мной. – Я проведу тебя по Лабиринту. Запоминай.

Ров с кипящей водой можно и обойти. А вот здесь надо наступить на плитку с трещинкой, и ров закроется. Сад со змеями также имеет секрет. Смотри, милый, смотри и запоминай. Только этой тропкой, медленно, не касаясь ветвей. Жернова – комбинация ступеней. Запоминай, завтра повторим. Камни… Что ж, камней не будет. Хочешь, осыплем тебя конфетами или лепестками роз.

— Зачем ты это делаешь? – спрашивает он на седьмое утро.

— Я даю тебе шанс. Как и всем остальным. Ты можешь выжить и сражаться. На равных. Поступить как новый герой.

Он молча разглядывает мое лицо. Сегодня мы занимались любовью в соловьиной роще. Восход медленный, тягучий и насыщенно розовый.

— Почему они отказались?

— Мало получить шанс, нужно еще рискнуть им воспользоваться.

***

Дежурный вопрос: «Что нового?». Он задает его перед тем, как войти в Лабиринт. В пятницу был занят, забыл. Но и воскресенье не так уж плохо, когда есть хороший ответ. Увы, не успевает прочесть.

Трибуны молчат. Все смотрят на экраны. Мы смотрим, как Минотавр будто бы играючи проходит все испытания и движется к центру лабиринта. А герой… Он выбрал самый короткий и простой путь, но путь истинного героя – это путь изменений. Так что в этот раз все не так, как привык. Двенадцать ловушек, двенадцать бычьих голов со стеклянными глазницами. Огонь и вода, жаркий песок пустыни, змеи и скорпионы, ядовитый плющ… Герой изранен, изумлен, раздосадован… Нужное подчеркнуть. Он сломлен…

Минотавр ждет, прислонившись к стволу векового дерева. Смотрит прямо в камеру и улыбается. В нем нет торжества и злости. Эта улыбка предназначена мне. Вздох толпы, когда герой становится мертвым телом, и вопль восторга от нового победителя.

Кто вспомнит того, кто всегда незаметен? Того, чье имя стало воспоминанием? Когда Минотавр выходит из Лабиринта, меня давно там нет. Я свободна и невидима.

Что нового? Правила игры. 

Другая Аллюзия: https://mo-nast.ru/prihodi-so-mnoj-govorit/

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

The post Дежурный вопрос first appeared on Анастасия Монастырская.

Хотите знать, как я его убила? 

…Когда Варежка нашла отца, она ему радовалась. Серж тратил на нее время, водил по вставкам, ресторанам, покупал дорогие шмотки. Приручал. Через пару месяцев она была ему предана как бездомная и нелюбимая собачка, которую впервые погладили. Ее чувства ко мне из острой любви-ненависти превратились просто в ненависть, спокойную и задумчивую. Она теперь изучала меня, мой мир, мои правила и мой бизнес.

— Ты введешь меня в правление? – спросила она однажды за завтраком. – Я все-таки твоя дочь. Наследница.

— Что-то рано ты меня хоронить собралась, да и про брата забыла.

— Георгий еще мал, чтобы делами заниматься, а я могу вполне занять должность твоего зама.

— Тебе отец посоветовал?

 — Я сама так решила, — в этот момент я почти что любила ее. У прокисшего теста в кастрюле появилась цель – стать пирогом.

 — И что же ты будешь делать с Ламантином?

Она не знала, что делать с моим Ламантином. Варежка просто его захотела. Захотела поиграть в мадам директора. Серж рассказал, что это может быть интересно. Со всех точек зрения.

 И все же я решила его убить не за это. И не за прошлое. Я просто защищала Ламантин, свое безопасное и комфортное пространство. Ему была не нужна моя дочь, ему был нужен мой бизнес. Вот только действовал он топорно. И все его действия можно было заранее просчитать: налоговая, СЭС, трудовая, визиты задумчивых дюжей с бритыми затылками, арест счетов и, конечно же, слив информации. Здесь ему помогла дочь. Варежка очень старалась. Она так хотела быть хоть кому-то нужной. Но проблема в том, что если ты не нужен себе самому, то и другим не будешь нужен. Как она этого до сих пор не поняла?

 – Я оценил все твои попытки, – сказал Серж через полгода этой изматывающей игры-борьбы. Мы пересеклись с ним на приеме. – Ты – молодец. Но насколько хватит твоих ресурсов? Административный и криминальный на моей стороне. Клиенты от тебя уходят. Отдай Ламантин дочери, и живи спокойно.

– Иными словами, отдать тебе?

 – Разумеется. Варвара – дура, и ты это прекрасно знаешь. Марионетка. Дернешь за ниточку, получишь все, что захочешь. Тина, давай начистоту. У тебя хороший перспективный бизнес. Мне он нужен. Процессы налажены, отличная команда, хорошие клиенты. Я продам Ламантин за хорошие деньги, Варвара поиграет в мадам директора и получит свой процент. Все счастливы и все довольны.

— Кроме меня.

— А ты здесь причем, дорогая? – он по-хозяйски похлопал меня по заднице. – Твоего мнения никто не спрашивает. Помнишь, я когда-то сказал, что уничтожу тебя? Я это сейчас и делаю. У тебя месяц, чтобы решить этот вопрос. 

Ошибка Сержа была в том, что он был слишком уверен в себе. Как и все неумные люди. Глупо не сомневаться в себе. Глупо не просчитывать дальнейшие события. Даже у самого простого действия – существует цепочка последствий. И чем проще действие, тем сложнее его последствия.

И еще все не очень умные люди уверены в том, что они сами творят свою жизнь. Нет ни бога, ни черта, ни справедливости. Космос – всего лишь космос. Вселенная – всего лишь Вселенная. Я сам себе бог и черт. Однако высшие силы думают совсем иначе. Нельзя игнорировать судьбу и богов, они не прощают пренебрежения.

Пальцы Сержа оставили жирные отпечатки на моей заднице. Пятерня из крема и соуса. В туалетной комнате я увидела эту метку в зеркале. Атласная юбка была безнадежно испорчена. Но проблема была не в ней. Вечер только что начался, и на кону стояли важные переговоры.

Женщина вошла бесшумно. В проеме двери мелькнула спина охранника.

 — Возьми, — она протянула бархатные брюки. Мой размер.

  — Спасибо, но…

  — Переодевайся, потом поговорим.

  Брюки сели идеально, но теперь образу чего-то не хватало.

 — Помада должна быть другой и туфли. Белый шелковый верх, черный бархатный низ – классика. Но классика – скучная вещь, если в ней нет нужной детали. Переобувайся, у нас один размер.

Она сбросила красные туфли на шпильке и надела мои.

— Теперь помада.

Рот, очерченный французским кармином, стал влажным и соблазнительным. Не спрашивая разрешения, незнакомка выдернула из моей прически шпильки, и волосы легли на плечи небрежной волной.

— Так-то намного лучше! – вот только улыбка у этой женщины была мертвой.

Охранник следовал за нами. Мы взяли по бокалу с шампанским и прошли в зал. Туфли были в пору, мои ступни чувствовали чужое тепло и ненависть.

— Кто тебе из этих козлов нужен для бизнеса? – она пригубила вино.

Я указала.

— Один из них мой муж. С него и начнем.

Через сорок минут в моей сумочке лежали визитки. Нужные встречи были обговорены и назначены.

— Кто ты? И что тебе нужно? – мы отошли в самый дальний угол и присели на диванчик. Охранник закрыл нас широкой спиной-портьерой. – Сегодня ты меня дважды спасла.

— Возможно, что я тебя спасу и в третий раз, — она прикоснулась к моему бокалу своим. – Я – Кара. Я давно за тобой наблюдаю. Ты мне нужна для одного маленького пустячка.

— И какого же?

— Серж. И мне, как и тебе, нужна его голова.

— На золотом блюде? – спросила я через паузу.

— Лучше на газете, где чистили селедку, — и снова эта мертвая улыбка. – Одной тебе не справится. Как и мне. А вот вместе, вместе у нас могло бы получиться.

– Ты принесла мне брюки, словно знала заранее.

Кара допила шампанское, и стоило ей только поставить бокал на столик, нам принесли новую порцию.

– Серж повторяется. Со мной он однажды повел себя точно также. И с тех пор я всегда вожу дубль-наряд на приемы. Ты хотела знать, что он мне сделал?

– В подробностях – нет. Захочешь, расскажешь когда-нибудь. У меня всего месяц.

– Счастливица. У меня – неделя. Я вышла на тебя через вашу дочь. Он повсюду ее таскает. Сначала думала, очередная любовница, но барышня какая-то…

– Несуразная.

– Он с такими не спит.

– Однако использует.

– Он всех использует, Тина. Но это еще полбеды. Он уничтожает нас, сначала морально, потом физически. Он уничтожит и дочь, ему не привыкать.

Я кивнула, принимая аргумент, хотя он и не имел никакого значения. Варежке пора научиться отвечать за действия и их последствия.

– Проблема в том, – продолжала Кара, – что он никогда не остается один. Всегда есть свидетели. Дома у него – охрана, прислуга. В офисе – персонал и снова охрана. Даже когда он уединяется с очередной бабой, у дверей все равно охрана. Конечно, можно было бы обратится к посреднику, но…

Я понимала ее. Посредник – новая проблема. Даже то, что она так свободно и открыто говорила со мной. Тоже был риск. И для нее, и для меня. Но я ей верила. Из-за мертвой улыбки и переломанных пальцев, которые плохо срослись.

– Ты знаешь обо мне, – Кара взглянула на свои руки.

– Он сказал однажды, что мы похожи.  

– Он ломал пальцы один за другим. Я до сих пор помню этот хруст. И я больше не смогла рисовать. Самое гадкое, что он всегда возвращается. Ты собираешь себя по кускам, учишься заново жить и доверять, и кажется, что все осталось в прошлом. Все умерло, погребено. Но он возвращается. И ад начинается заново. Так ты со мной?

  У нас были жесткие условия. Неделя. Человек, который на виду. Человек, который не подпускает к себе.  Человек, который не доверяет. Сложнее всего было придумать – как.

Мы встретились с Карой на следующий день после приема. В парке.

– Если он пропадет, как ты думаешь, его будут искать? – спросила она.

Я вспомнила, что говорила Варежка об отце: «непонятый гений», «его никто не любит», «не понимаю, почему его все ненавидят, он же такой тонкий, чуткий и прекрасный человек».

– Разве что охрана. И то по долгу службы. Варежка говорила, что когда он с ней, то охрану отпускает.

– И когда с женщинами тоже. Не хочет, чтобы охрана знала, куда, зачем. С кем и насколько. У него для таких встреч отдельная машина.

Мы посмотрели друг на друга.

– У него есть сейчас новая жертва?

– В простое. Поэтому в работе ты и я, так сказать, возвращение к истокам, — Кара нехорошо усмехнулась. – Но у него есть дочь. Это новый опыт.

– То есть если Варежка скажет…

– Он с ней поедет. Ты не боишься. Тина? Это же твой ребенок.

– Он все равно ее сломает. Не сейчас, так потом. Мы знаем, как он это делает. У Варежки нет силы, которая ее вытащит. Она внутри вся дырочку – дернешь посильнее, и все в ней расползается.

– Не в тебя, значит?

– В него.

– Что ж, значит, Варежка, – задумчиво сказала Кара. – Кто ей такое глупое имя придумал? Почему не Варвара?

– Потому что Варежка. И этим все сказано.

У загнанного в угол три варианта. Прижиматься спиной и скалиться. Сделать последний рывок, пусть и убьют. Прижаться спиной к стене, расслабиться и подумать. В критической ситуации интуиция как бешеный зверь. Она показывает лучшее решение. Не идеальное, не спасительное – лучшее. А там, как пойдет. Кара не хотела отдавать свою жизнь. Я – свой бизнес. Нас обеих загнали в угол.

– Можешь праздновать, я перепишу бизнес на тебя, сказала я Варежке на следующий день, за завтраком.  Георгий ничего не сказал, только ложечка в чашке звякнула.

–  Правда? – Варежка расцвела. – А когда?

– На днях. Позвони Сергею. Обговорим детали.

Варежка бросилась к телефону. Мы с Георгием пили кофе и прислушивались к счастливым визгам.

–  Что происходит? – Георгий промокнул салфеткой губы.

– Меня шантажируют.

– Варежка?

– Ее биологический отец.

Георгий помолчал, налил кофе, сделал медленный глоток.

– Ты как Вселенная. Думаешь, все узнал, все понял, все принял, и снова сюрпризы. Я правильно понимаю, что бизнес останется при тебе, и все это не более, чем отсрочка.

– Ты – умный мальчик.

– Меня радует, что с ней, – короткий кивок в сторону коридора – разные отцы. Тебе нужна моя помощь?

–  Пожалуй, да. Выясни, где и когда она с ним встречается.

– Сделаю. И знаешь… Тебя нельзя загонять в угол.

– Почему?

– Ты всегда выбираешься. И всегда наносишь ответный удар.

Хотите знать, как я его убила? 

Другой отрывок: https://mo-nast.ru/otryvok-iz-romana-sjuda-ne-zaplyvaet-lamantin-denis/

Моя страница в ВК:https://vk.com/public176523965

The post Отрывок из романа: «Сюда не заплывает Ламантин»: Тина first appeared on Анастасия Монастырская.

…К вечеру совсем похолодало. Москва заледенела, покрывшись неоновым инеем. Прохожие закутанными призраками скользили по улицам. «Даже голуби исчезли», — заметила Женя, свернув в небольшой московский дворик. Детская площадка, одинокий фонарь, масляно освещающий сугробы грязного снега, у каждого подъезда по скамейке. Она сверилась с бумажкой и быстро нашла тот, который нужен. Вот, третий справа. Ничем не приметная дверь. А она чего ожидала? Клумбы цветов посредине января? Надписи поклонников? Или охранника на входе? Типичный московский дворик. Типичный подъезд. Хотя у них в городе принято говорить «парадная». Но что поделать, московский диалект.

Женю трясло от холода и волнения. Одно дело ехать в теплом вагоне, лежа на верхней полке и придумывая обличительную речь, и совсем другое топтаться у входа, тычась в стертые кнопочки домового замка. Черт, они тут все стерты! Ничего не разберешь… Какой код? Подсказал бы кто!

Женя подула на замерзшие пальцы — десять сосулек с обкусанными ногтями. А что дальше? Допустим, она все-таки проникнет сначала в дом, а потом в квартиру. Допустим…

 И что она ему скажет?

— …И я скажу: здравствуй, папа! Вот, приехала. Не ждал? Конечно, не ждал. Ведь до этой минуты ты даже не знал о моем существовании. Кто бы мог подумать, что жизнь актера Старцева так нежданно-негаданно превратится в пародию на мексиканский сериал. Доченька, где же ты была все эти годы?! В детдоме, папочка, в детдоме. Росла и мечтала о встрече с тобой. И вот моя мечта осуществилась…

Она перевела дух. Непрошенные слезинки в уголках глаз тут же замерзли.

— Знаешь, как мне было трудно все эти годы? Общие игрушки, общие дни рождения, сладкие булочки только по праздникам. А потом саранская общага, работа на заводе. Первый аборт, первый привод. Все когда-то бывает в первый раз. Но самое главное — никаких перспектив. Слышишь, никаких! Мне уже… ладно, не будем о том, сколько мне лет, все равно единственное мое достижение заключается в том, что я дочь великого Старцева.

Пальцы совсем закоченели. И на руках, и на ногах. Не хватало еще замерзнуть  у заветной двери. Можно, конечно, позвонить в квартиру и спросить: «Живой труп заказывали?»  Но тогда весь эффект насмарку. Да и кто ее впустит? «Девушка, вы ошиблись. У Андрея Николаевича нет дочери. У него сын. Единственный и законный. Наследник, так сказать». Сигарета подрагивала, едкий дым забивался в ноздри. И что она тут делает? Может, плюнуть на все? И вновь на вокзал. Там как-нибудь переночует и вернется домой.

Женя решительно помотала головой: нет у нее дома. После того, что произошло, у не вообще ничего нет. Только паспорт, рюкзак и заячья лапка. И с вокзала ночью погонят – ночью на вокзале не положено. Куда ни кинь, всюду клин.  Если тебе не повезло при рождении, то и потом не стоит ждать от жизни сладких пряников. Жизнь детдомовских не жалует.

К подъезду подошла женщина с собакой. Пес поскуливал: даже в теплом комбинезоне и нелепой шапочке, кокетливо сдвинутой набекрень, ему было холодно. Четыре лапы, обутые в самопальные сапожки, испуганно скользили по гололеду. Куцый хвостик мелко дрожал. Но у пса была хозяйка и дом. А это уже что-то.

Женщина с подозрением взглянула на Женю. В ответ девушка вымученно улыбнулась: дескать, своя я, своя —  только ключи забыла. Женщина быстро набрала код. Дверь пискнула и открылась, словно сим-сим в пещеру сокровищ.

Первой проскользнула собака. Следом рванула хозяйка. Женя успела придержать дверь и вошла в теплый подъезд, клубившийся паром.

Хозяйка с озябшим псом вошли в лифт, дав понять, что незнакомке туда лучше не соваться. Впрочем, в лифт Женя особо не рвалась.

Уф, уехала! Просто медуза Горгона! С этим взглядом даме только на каменоломне работать. Отбоя от клиентов бы не было…

На лестничной площадке Женя села на подоконник и достала из рюкзачка альбом, заполненный газетными вырезками и фотографиями. Палец провел по холеному лицу:

— Красивый, чертяка! Немудрено, что мамочка не устояла. Кстати, папочка, а кто была моя мамочка? Может, вспомнишь, а? А то ведь подкинули как Оливера Твиста на порог приюта. И записочку оставили: Женя Старцева. Нянечки сразу смекнули, что к чему. Ведь аккурат за девять месяцев театр гастролировал в Саранске. Не иначе, как ты, папочка, тогда и согрешил. А раз так, то теперь плати по счетам. За все   годы. И с процентами, будь любезен. Только попробуй отказаться, я тебе такое устрою…

А, собственно, что она ему может устроить? Пойти в газету со скандальной темой? Так газетам не привыкать: к ним ежедневно дочки и сыночки  приходят. Мой папа — президент! Моя мама – балерина! Мой папа — заслуженный и народный. Моя мама — звезда экрана. Вот только никто великовозрастных детишек не спешит признать.

— Знаешь, папа, я бы никогда не приехала, если бы не обстоятельства…

Она сползла с подоконника, поправила волосы и облизнула потрескавшиеся губы. Будь, что будет. 

Правая рука застыла у кнопки звонка.

Ну! Ну? Страшно? Страшно! 

Зажмурившись, Женя все-таки позвонила.

Моя страница в ВК: https://vk.com/public176523965

Другой отрывок: https://mo-nast.ru/otryvok-iz-romana-bez-variantov-and-down-all-hvedrung/

The post Отрывок из романа «Ангел, которого нет» first appeared on Анастасия Монастырская.