Such a lovely place…

Ты же не думал, что все будет просто? Просто — это не со мной. Просто — это с другими. Со мной всегда и во всем сложно. Со мной невыносимо. 

Все началось за минуту до твоего пробуждения. Будильник не сработал. Ты проспал. Время позавтракало: омлет из двух яиц, черный кофе и тост с кленовым сиропом. Время надело твои джинсы, твою футболку и твои кроссовки. Время примерило твой рюкзак и вышло из дома. Ключи упали в мусоропровод.

И это, милый, было лишь начало.

Я разлюбила тебя, когда попробовала свою слезу. Она была несоленая. Шаг за шагом, действие за действием, мысль за мыслью ты убирал из моей жизни все, что делало ее таковой. Ты убирал специи. Кардамон. Гвоздику. Черный и розовый перец. Тандури. Карри. Зиру и кориандр. И вот последняя – соль.

С тобой я стала пресной. С тобой я стала неживой. Ты отказался от меня задолго до того, как твой дом нашло мое время. Ты даже не заметил тот день, когда я исчезла.

Что ж, я умею ждать.

Я ушла налегке. Я оставила тебе все, что было нашим и было моим. Со мной остались лишь поварской нож и косынка с бегущими лисами.

Я села на поезд и вышла на безымянной станции ночью. Без цели и веры. Я шла через черный лес и смотрела не под ноги, а в густое, плотное небо. У него была хорошая консистенция. Из такой получается нужное тесто. Черные булочки, посыпанные белым кунжутом. 

Ранним утром, за три секунды до восхода солнца, я увидела отель. Заросшие дорожки. Пыльные перила. Старые двери. Вывеска на одном гвозде: Кали-фор-ни-я. Я устала и хотела есть. Поэтому вошла без стука и звонка.

Внутри было тихо и пыльно. Словно и там жизнь остановилась. Словно и там она была без специй. Я нашла кухню. Достала нож, повязала косынку и начала готовить. Странное дело, отель казался пустым, но холодильники были полны продуктами. Все свежее: мясо, рыба, морепродукты, зелень и овощи с каплями росы. Я нашла бутылку неплохого вина и щедро плеснула себе в бокал (настоящий хрусталь на высокой ножке). В телефоне – музыка. Огонь на плите, шипение масла, аромат трав и соуса.

Знаешь, милый, как вернуть себе жизнь?  Нужно очень много готовить и вкусно есть. Не думать про калории и порции, масло и жир. И на глаз добавлять специи. Никогда не экономь на специях, если хочешь жить. Пробуй. Смешивай. Импровизируй. 

Я накрыла кухонный стол. Постелила скатерть, поставила цветы в вазу (не спрашивай, откуда они взялись, они просто возникли — нарциссы, черемуха и пионы), расставила приборы. Одиннадцать, включая меня. Еды было много. Она была горячая, пряная, вкусная. На каждой тарелке лежали алые зерна граната. По три зернышка. Как и положено в таких местах. Я знала, что я делала. И знала, чего я хочу.

Тогда они и появились. Горничная. Садовник. Консьерж. Управляющий. Шофер. Электрик. Прачка. И три гостя – астролог, художник и музыкант. 

Голодные. Сонные. Потерявшие надежду.

— Доброе утро, — сказала я. – Вы же не против завтрака? Перед тем, как что-то начать, нужно хорошенько поесть. 

Они были не против. Завтрак перешел в обед, а потом и в ужин.

День сменился ночью, а ночь утром. Так и повелось. Так мы и стали жить. Отель проснулся вместе с нами. Мы менялись вместе с ним. Мы попробовали жить заново. Мы стерли пыль и поставили цветы на подоконнике: герань, бегонию и фиалки. Мы протерли мебель лимоном и полиролью. Мы покрыли полы светлым лаком и пушистыми коврами. Мы настроили рояль и провели звезды в гостиную.

Мы ели, набирались сил и специй. Каждый предпочитал что-то свое. Я – гвоздику. Садовник – зиру. Музыкант – белый перец. А прачка, она любила ваниль.

И все мы ждали тебя, милый. Ты не представляешь, как все мы ждали тебя. Шли дни, месяцы, годы. Мы не старели. Ведь это Отель Кали-фор-ни-я. Прекрасное место. В отеле Калифорния вы в любое время найдете много свободных номеров. Здесь время идет само по себе и так, как захочет.

И вот этот день настал. Ты отправился в путь. Ты даже не понял, почему и зачем. Что-то внутри  разбудило, что-то ударило смутной тоской, что-то погнало из дома прочь. Навсегда. Боги и судьбы, как долго ты паковал и укладывал вещи, как тщательно выписывал на бирках свой новый адрес (чернила тут же расплылись под зимним дождем, и все твои сумки, баулы, чемоданы были розданы нищим).

И вот ты купил билет. И вот ты сел в поезд. И вот ты познакомился с новыми людьми.

 — Куда вы едете?

Ты назвал место, но тебя не услышали. Как только ты произнес последнее слово, ты перестал существовать.

Ты сошел с незнакомой станции и пошел в сторону черного леса. Ты выбрал неправильный сезон, милый. Зимой идти через черный лес долго и трудно. Но ты видел огни отеля, и шел к ним. Ты видел мерцающий свет. Тебе было холодно и хотелось спать. Зеленые ели, сосенки, мишура, гирлянды. Вестибюль встретил теплом камина и тихой музыкой. Чьи-то руки обняли, другие дали чашку с горячим глинтвейном. Тебе были рады. Мы все тебе были рады.

А потом ты увидел меня.

— Привет, — сказал ты.

И я ответила:

— Добро пожаловать! Будь как дома. 

И был хороший вечер, была еда и были танцы. У елки лежали подарки. Ты открывал их один за одним, и никто не был против. Все они — твои. И я не была против, когда около полуночи ты скользнул ко мне под одеяло.

— Какая холодная, — сказал ты. – Как лед в розовом шампанском. Я слишком много его выпил сегодня. 

И я ответила: 

— Пей меня. Меня всегда слишком мало. Но только я утолю твою жажду. 

Мы улыбнулись тьме. По потолку плыли звезды, и не было им числа.

Утром ты проснулся. Было странно, не так ли, милый? Словно ты вдруг потерял вкус к жизни. Но по привычке хотелось кофе. Ты нашел кухню, но там было пусто и пыльно. И весь отель был пустым и пыльным. Он был твоим, а ты стал его пленником.

Мы же ушли. Мы стали свободны. Двенадцатый завершает круг, двенадцатый остается. Такие правила у Отеля Кали-фор-ни-я. Жаль, что ты этого не знал.

Наверное, ты кричал. Наверное, ты пытался открыть двери. Наверное, ты посмотрел в зеркало, но не увидел отражения. И, наверное, ты не сразу, но все же нашел мой прощальный подарок.

Три зернышка граната на белой тарелке. И щепотку корицы.

Все начинается со специй, мой милый.

Даже жизнь.

Моя страница в ВК: https://vk.com/public176523965

Другая Аллюзия: https://mo-nast.ru/stiratel/

The post Отель Калифорния first appeared on Анастасия Монастырская.

Ничего нового. Они всегда говорят что-то важное перед тем, как исчезнуть. Важное для них — не для меня. Для меня нет важного и срочного. Я так давно живу, что успел привыкнуть к собственному равновесию. Во всем должна быть мера. Ничего сверх меры. Так записано. Так должно быть. Если они хотят оставить после себя след на стене, почему бы и нет. Фотографии, записки, счета, флэшки со списком достижений, засохшие цветы и фальшивые медали. Раз в год я все это сгребаю в мешки и ровно минуту смотрю на пустую стену. Она прекрасна, эта стена. Неровная, со следами старых обоев и штукатурки. Следы времени не напрягают. Они как морщины: если появились, значит, так тому и быть. Морщины — это мера жизни. Как, впрочем, и шрамы.

Но проходит минута, звонит колокольчик, дверь открывается, и у меня новый клиент.

Клиенты разные.

Одни часами листают альбом в поисках идеального рисунка, другие приходят с готовым эскизом. Третьи полагаются на мой вкус. Таких я люблю.

— На ваш вкус, пожалуйста, — потрепанный жизнью мужчина вежлив и странно спокоен.  Достаточно одного взгляда, чтобы понять, чего он хочет.

— Расстегните рубашку.

Тату-пистолет точен. Бэнг-бэнг. Чуть ниже ключицы проступает полустертая улыбка чеширского кота. Когда чудеса становятся бредом, разум превращается в безумие.

— Готово.

— Не то, что бы я этого хотел…

— Вы хотели именно этого. Когда сделаете шаг с Большеохтинского моста, посмотрите в небо.

— Зачем?

— Небо в тот миг будет красивым. Таким красивым, что вы пожалеете себя, но будет поздно.

Клиент пожимает плечами. Чеширский кот скалит острые зубы.  Клиент еще не знает, что впереди его ждет Большеохтинский мост. До звонка (дайте-ка посмотреть) осталось ровно двадцать девять минут. До шага — тридцать. А небо будет красивым, поверьте мне. Я знаю, о чем говорю.

Люди любят тату. Будто вся эта нательная ересь может хоть что-то изменить.

Они оставляют на теле метки – признания, напоминания, маски. Они просят нарисовать руны для привлечения богатства и любви. Знак бесконечности для вхождения в поток. Инициалы или имена любимых, с которыми однажды расстанутся. Монстров и ангельские крылья, тут тоже есть причина. Иногда кто-то просит нарисовать профиль Монро, иногда я вывожу модную сентенцию – три ошибки и ноль смысла. Иногда закрашиваю старые картинки. Иногда я чертовски точен в многоточии.

Я никому не отказываю. Моя работа безупречна, рисунки оригинальны, плата и боль мизерные. Поэтому салон пользуется спросом.

Сейчас мода на скандинавов. Который день ко мне идут за деревом Иггдрасиль, Одином и воронами. Который день я рисую лик Хель на левом предплечье, и молот Тора на правой. До этого были сновидения Кастанеды и узоры Сварога и Макоши.

Вы думаете, они возражают? Я про богов, а не про людей. Нет, конечно. Богам все равно. Я исправно плачу дань, они исправно ее получают. Все довольны. Кроме меня.

Я ненавижу свою работу. Я ненавижу стирать. И не люблю рисовать. Если бы я родился в другом мире, то был бы библиотекарем. Я носил бы разношенные войлочные тапочки, бесформенный кардиган из мягкой шерсти и мягкие флисовые штанишки. Я курил бы трубку и стряхивал бы табачный пепел на ветхие страницы, я бы нежно переворачивал папирусные листы, чтобы увидеть картинки из других миров. Я бы спал в продавленном английском кресле и ездил бы по библиотечной лестнице – от стеллажа к стеллажу, от слова к слову.

Но вместо этого я стираю дни и судьбы. И отдаю их богам. Нынешним богам нужно хорошо питаться. Ведь люди разучились молиться. Людям подавай торг и условия. Вера давно уже не в цене. Поэтому все честно. Вы хотите картинку? Я забираю у вас день, ночь или год. Хотите Одина? Один получит часть вашей жизни. Хотите сердечко с ангелочком? Венера будет вам благодарна. Ну, вы поняли алгоритм. Ничего сложного. Все работает.

Точнее, работало. До этой женщины, которую я стер.

Д….з…ииииии….н…..ььььььь.

— Нынче ветрено, — она принесла запах дождя и Васильевского острова. Знаете, на Ваське бывают такие дни, когда идет дождь, и дождь полностью смывает остров. Воды так много, что волны с перехлестом. Дождь идет и идет,  из воды проступают очертания новых домов, проулков и церквей. Все мокрое, болотное, каменное, в проплешинах мха… Узнаешь этот запах однажды – и после не перепутаешь ни с чем.

Эта женщина жила на десятой линии, и она знала, чем на самом деле может обернуться дождь апрельским или ноябрьским утром.

Итак, она сказала, нынче ветрено. И я согласился.

— Чего желает мадам?

Она царственно приняла чашку кофе с кардамоном и скрестила ноги в мокрых замшевых туфлях.

— Варкалось. Хливкие шорьки пырялись по наве… — я балагурил и раскладывал альбомы. – Кем бы вы хотели быть в это время суток, прекрасная незнакомка? Магдалиной? Алисой? Лилит?

— Не знала, что можно выбирать имя и судьбу по времени, — она даже не взглянула на альбомы. – Уберите все это, мой хороший, мне не этого надо.

Еще никто не называл меня так. Мой хороший.

— Что ж… я весь внимание.

— Я хочу, чтобы вы меня полностью стерли, — она рассмеялась, легко и беззаботно. — Видели бы вы сейчас себя… Такое забавное лицо у вас сейчас получилось. Вы растерялись. Наверное, первый раз в жизни, да? Не ищите подвоха, я знаю, как это работает. Я хочу, чтобы вы меня стерли. Таково мое последнее желание.

— Но зачем? – я вдруг понял, что кручу в руках тату-пистолет и не отвожу взгляда от синей жилки на ее шее. – Зачем вам? Ведь это будет необратимо.

Она поставила пустую чашку на стол. Поднялась, грациозно повела плечами и сбросила плащ.

— Я хочу принести жертву. Честную. И полную. Без компромиссов и договоренностей. Нельзя, чтобы мой бог кусочничал. Он голоден, мой бог. Он так давно не был сытым. Ему сегодня нужен полноценный обед.

— Ваше желание требует много времени. И много боли.

— Мне некуда спешить. А вам?

Я закрыл салон и посмотрел на пустую стену.

— Хотите оставить здесь что-нибудь на память?

— У меня ничего нет. Уйду налегке.

Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене…

Ее тело было гладким и белым. Словно отрез бархата по самой высокой цене.

Где твои крылья, которые нравились мне?

Я начал с крыльев на ее спине. Она стояла ровно, ни разу не шевельнулась. Пальцы прижимались к красному кирпичу. Кожа светилась от лампы и моего дыхания.

— Если вы разведете лопатки, крылья оживут. Хотите посмотреть?

— В этом нет никакой нужды. Жертва. Вы помните? Тогда продолжайте.

За мною зажигали города, глупые, чужие города, там меня любили, только это не я…

Я рисовал дворы и улицы на ее безупречном теле, звезды и кометы, слова и обещания. С первого штриха я знал, кто ее бог. И это была самая глупая жертва, которую только можно было придумать. Он все равно не оценит. И он никогда не насытится, сколько ни дай. 

Женщина покорно поворачивалась, бесстыдно подставляла самые интимные места, и ее тело покрывалось паутиной старых и новых смыслов.

Голова ее, лишенная волос, была безупречной формы.

— У меня были длинные волосы, — сказала она, и уголки губ, покрытые маленькими татуировками, чуть приподнялись в улыбке. – Густые и мягкие. Вот это было самым сложным – лишиться их, но тогда бы и жертва не получилась, не так ли?

— Вам сейчас очень больно…

— О, нет… Боль ушла, когда вы написали его имя на моей ладони. Стало легко и спокойно. Мы больше не связаны, а значит, больше ничего не болит. Проблема в том, что люди забывают сказать друг другу, что они изменились. Проблема в том, что однажды все заканчивается. А ты к этому совершенно не готов.

Я работал до полуночи, вдохновение вело меня, как Вергилий вел Данте к Беатриче. И в тот момент, когда раздался первый удар часов, ее бог получил свою жертву. Я слышал чавканье, совсем рядом, он жрал, не различая вкуса.

Она же улыбалась, пока исчезали картины на ее теле, и она сама.

Когда все закончилось, в салоне остались только я и сломанный тату-пистолет. На полу лежал маленький кусочек кожи. Та, ямка на горле, где пряталась душа. Я обманул ее. Жертва не была полной. Жертвы не должны быть такими. Хотя тут я и могу ошибаться. Говорят, не во всем, что происходит, должен быть смысл.

И вот.

Боги не простили.

Я больше не стиратель. Ранним утром я надеваю старенькие флисовые штанишки, бесформенный кардиган с большими карманами, всовываю ноги в теплые войлочные тапки, завариваю кофе и иду в библиотеку. Протирать пыль, составлять каталог, подклеивать разорванные страницы, что может быть лучше?! Я ведь этого так хотел, но, как выяснилось, не этого мне было надо. 

Я знаю: однажды она найдет меня. И все повторится. Все повторяется, ибо жизнь — это не только морщины и мера, но и вечная спираль. Должно быть, она теперь ненавидит меня. Вот, кого не до конца стерли, сам становится стирателем. А это самая паршивая работа, скажу я вам… А она никогда не любила рисовать. 

 Моя страница в ВК: https://vk.com/club176523965

Другая история: https://mo-nast.ru/oblachnyj-tancor/

The post Стиратель first appeared on Анастасия Монастырская.

Камни учат безмолвию. Деревья — состраданию. А ветер – непривязанности. Утро тому, что есть начало. Вечер – тому, что есть конец. И только небо отменяет уроки: тот, кто знает, уже им наполнен, а тот, кто ленив, все равно ничего не поймет.

Когда-то люди попадали на небо, цепляясь за бобовые листья и стебли, но с тех времен много, чего всякого произошло. Когда-то они верили, что небо откроется с последним стуком сердца, но у неба на этот счет другое мнение.

Вход сюда возможен, когда боги смеются. Но кто их может сегодня рассмешить? Забудьте о планах – боги смеются совсем по другим причинам. Боги смеются, когда люди плачут, и плачут, когда люди смеются. Вот только слезы и смех должны быть особенными. Они должны нас удивить.

Мы так долго живем в небесах, что скучаем по импровизации. Все видели. Все знаем. Дни, как и ночи проходят в неспешной рутине. Вчера шел дождь, сегодня снег, завтра будет солнце или же ничего – серо-белесое полотно. Оно отсекает нас от молитв и просьб. В такие дни мы может заняться своими делами и сыграть в одну игру.

У каждого из нас есть цвет. Chili Pepper, Peach Fuzz, Very Peri, Tangerine Tango…. Мы выбираем из того, что нравится и из того, что чувствуем. Цвет говорит о боге намного больше, чем миф. Цвет рассказывает историю, которой еще не было. Историю цвета, который на целый год станет главным для неба и людей.

Да. Мы соревнуемся и играем от скуки и тщеславия. Вы спросите, что является мерилом? Так я уже сказал. Ваши слезы и смех. И то, что может нас удивить.

Мой цвет никогда не был фаворитом. Слишком мягкий, говорили мне. Слишком тихий. Слишком невесомый. Спокойный. Почти как утренний туман. Или как февральский снег на ветках сонной сосны. Год за годом мне было не пробиться в фавориты. Боги, судьбы и люди (куда ж без них) делали ставку на яркость и вызов. На китч, если угодно. На буйство красок и эмоций. Безумная фуксия (привет великой Скиапарелли), насыщенный бирюзовый (мечта о море, славе и деньгах), красный огненный (когда горит Атланта, тебя целует Ретт Батлер). У меня не было никаких шансов. Как и у тех, кого я пытался рассмешить или заставить плакать. Я – бог-неудачник. Я – облачный танцор.

Я всегда выбирал не тех. Дело ведь не в молитвах. Вы, кстати, знаете, что дело совсем не в них. Когда вы молитесь нам, когда прославляете нас, когда приносите жертвы или берете аскезы, вы торгуетесь. Небо – не базар. Здесь нет скидок, весов и пучка укропа в подарок. Небо – это нечто большее, чем вы можете представить. Небо – это баланс. Равновесие. На небе держится все, даже земля. Так всегда было и так всегда будет.

Так вот. Все, что я умею, это танцевать в облаках. Это единственное мое достижение. Мои божественные конкуренты могут больше. В том числе и торговаться. Поэтому люди охотно к ним идут. Поэтому люди в них верят. Поэтому люди выбирают их цвет. Цвет, который позволяет прожить целый год, как хочется или как мечтается. А взамен бог забирает слезы, смех и то, что может нас удивить. Это дает силу и повышает статус.

До начала игры остался всего лишь день, а я так никого и не нашел. Если в бога не верят, он непросто неудачник, он еще и невидим. Все, что мне остается, это танцевать в облаках. Но я зачем-то спускаюсь вниз. На обычном лифте. С последнего этажа на первый.

Обычный дом. Обычный подъезд. Обычный город. Обычные люди. Обычный парк. Она сидит на скамейке и кормит птиц. Зернышки разлетаются по льду. Птицы – синицы, снегири, воробьи и вороны – образуют квадрат. Синицы на западе, снегири на востоке, воробьи на юге, ну а вороны, те, конечно, на севере.

Она в большой черной куртке с капюшоном (лица не видать), сверху молочный шарф – крупная вязка, несколько оборотов. Руки обветренные, с короткими ногтями. Я присаживаюсь рядом. В конце концов, до начала игры еще есть время. Спешить некуда.

— У тебя горло открыто, — говорит она и снимает с себя шарф. – Вот, держи.  А то вдруг, простудишься. Будет нехорошо.

Шарф теплый и неожиданно невесомый, как пух на птичьей грудке.

— Ты меня видишь?

— Я тебя чувствую. Ты один из этих, — небрежный кивок в небо. – Не самый известный. Но даже вам нужно тепло.

И через паузу вопрос:

— Зачем ты здесь?

Не знаю, почему, но я все ей рассказываю. И про цвет года, и про игру, и про то, как танцую в облаках.

— Снег – то же облако. Только на земле. Покажешь свой танец? – она снимает капюшон, и я вижу лицо. Лицо человека, который все потерял, но все еще старается жить. – Тебе же не нужна музыка?

— Моя музыка – твое сердце.

Она послушно расстегивает куртку, и я прикладываю ладонь к ее груди. Улавливаю ритм и успеваю схватить за кончик ускользающую историю. Теперь мы одно целое – бог и человек.

Снег взметается серебристыми искрами. Птицы взлетают в небо. Взлетаю и я. Кончики шарфа похожи на длинные крылья. Северный ветер наполняет их силой и нотами.

Нет прошлого и будущего, есть лишь это мгновение. Я кружусь в морозном воздухе и плачу, пока она смеется. Grand battement и следом Assemble. Pas jete и Contraction. Pas chasse и Caminada. Я без мысли и усилий меняю фигуры и стили, набираю темп и замедляюсь, и смеюсь-смеюсь, пока она плачет, проживая мгновение за мгновением, потерю за потерю. Мы оба балансируем на грани отчаяния и опускаемся на острый камешек надежды. Ступни сбиты в кровь, но это неважно. С неба падает, падает снег, и я знаю, что сейчас у него мой цвет. Cloud Dancer.

Там, на небесах, давно идет игра, но боги и судьбы забыли о собственных ставках – все они смотрят на нас. На наш безумный танец, в котором замерзший человек танцует голым и беззащитным сердцем, а бог-неудачник его согревает, как может и как умеет.

Музыка стихает, ее сердце все еще бьется.

— Спасибо, это было красиво, — она улыбается и смахивает слезинку. – И поучительно. Знаешь, во всем, что происходит, люди обычно ищут либо смысл, либо того, кто виноват. Но ни того, ни другого нет. Мы все – и вы, и мы – часть замысла, маленькие паззлы в бесконечной картине. И эта картина никогда не будет собрана. Твой цвет – это баланс. Где потеря, там и обретение. Где радость, там и печаль. Где танец, там и неподвижность. Все это создает равновесие.

— Я могу исполнить твое желание. Даже самое невероятное. Даже такое, что против природы смерти и времени. Пожелай, и все исполнится.

Боги и судьбы выдыхают в изумлении, они знают, какова цена такого желания. Но и она, оказывается, тоже об этом знает.

— Тогда ты исчезнешь. Все о тебе забудут.

— Пусть.

— Но кто тогда будет танцевать в облаках?

… Хотя я больше и не бог-неудачник, я по-прежнему облачный танцор. Мой цвет – цвет вашего времени и цвет вашего года. Мой цвет дает самое важное для вас —  равновесие и внутреннее спокойствие. Мой цвет меняет ваше пространство, и только от вас зависит, каким вы его сделаете с помощью своего танца. Танцуйте, как велит ваше сердце, и все отзовется.

Моя страница в ВК: https://vk.com/club176523965

Другая аллюзия: https://mo-nast.ru/persefona/

The post Облачный танцор first appeared on Анастасия Монастырская.

Из цикла Аллюзии: Персефона

…И это был боярышник, а не гранат. После первых морозов ягоды боярышника твердые, чуть сладкие и терпкие. Гадес сказал: «Попробуй, дитя, тебе понравится». Я потянулась к черно-красному кусту из вежливости. Длинные шипы пронзили сердце. Так я осталась в аду на первые полгода.

Я всегда знала, что буду там жить. И Гадес это знал. И моя мать. Все это знали. Таково предназначение. Когда-то моя мать попала в большую беду, Гадес помог. В ответ на услугу он попросил отдать ему нежданное зло, природа которого им обоим была еще неизвестна. Этим злом оказалась я.

К тому времени, когда я подросла, Гадес состарился. Но уговор есть уговор, и они с матерью договорились: полгода я живу у него, полгода у нее. Иначе мир изменится. Причем необратимо. Если я не вернусь до тридцатого апреля, не наступит весна, а за весной не придет лето. Если не уйду 31 октября, зима будет вечной. Так однажды решили боги и судьбы, и, если честно, они не особо вдавались в детали. Если всех все устраивает, значит, так тому и быть. А меня никто не спрашивал. Стать при рождении правом неожиданности, так себе история, уж поверьте. И она не может хорошо закончиться. Хэппи-энда мне не видать. Ну, и ладно.  

В принципе, они оба похожи. Моя мать и Гадес. Мать требует, чтобы я носила зеленое («Тебе идет этот цвет, Фанни!), Гадес – чтобы черное. Яркие цвета раздражают подслеповатые глаза. Гадес худощав, циничен и молчалив. Самое лучшее, что в нем есть – синяя эспаньолка. Гадесу нравится сидеть в бесконечной темной библиотеке и слушать подкасты на разных языках. Ему никто не нужен, особенно мертвые души. Ими давно управляет не он, а Эвридика. Та еще сучка, доложу я вам.

Мать пышна, ветрена и капризна. Она любит молодых красавчиков и дорогие безделушки. Когда мать и Гадес ждут гостей (а это бывает очень редко), всегда ставят на один прибор меньше. Никто не рискует садиться за такой стол, никто и не приходит. Оба называют меня «милая», и им на меня плевать.

Сейчас конец ноября, и я брожу по темным коридорам в доме мужа. На моей половине есть свет, мраморная ванная комната, интернет и огромный телевизор. В гардеробной – сотни черных платьев и шляп. Если выглянуть в окно, то можно увидеть бесконечное черное поле и серый лес. После долгих уговоров Гадес позволил снег и метели. И еще он оставил этот чертов куст — боярышник с красно-рыжими ягодами. Единственное яркое пятно.

У меня есть деньги, слуги, время и молодость. И я отвратительно несчастна.

В доме матери почти все то же самое, только нет снега, и лес зеленый. В лесу цветы и птицы. Все новенькое, чистое и аккуратное. Трогать нельзя, только смотреть.

Когда Гадес спит, можно прокрасться на его половину и подойти к тайной комнате. Приложить ухо и застыть. Что я хочу услышать или кого? Не знаю. Мне запрещено туда входить. Да и толку? Она все равно заперта, ключ на шее мужа, а мы друг к другу не прикасаемся. После того раза – никогда.

— Любовь – это выдумка, милая, — говорит Гадес. Никто еще не был безусловно влюблен и безусловно счастлив. Взгляни на свою мать, ты же не хочешь такой судьбы? Пусть мы и не спим вместе, но между нами есть нечто особенное.

— И что же это?

— Ты абсолютно и безусловно принадлежишь мне, пусть и на полгода. Я не хочу знать, как ты ведешь себя там, и что ты там себе позволяешь, но здесь ты принадлежишь исключительно мне. Здесь ты живешь по моим правилам.

Но и там я ничего не позволяю.

— Фанни, милая, ты – дитя неожиданности, твое предназначение быть той, какой тебя задумали боги и судьбы. Тебе не нужна любовь. От любви сплошные неприятности.

— Но ты же любишь, мама?

— Я? Помилуй, фатум, какая нелепость. Я просто живу по своим правилам. И пока ты здесь, ты тоже будешь жить по ним и делать то, что я скажу. Твой Гадес не так уж и плох. Все могло бы быть намного хуже.

Они никогда меня не отпустят. Я это знаю. Это все знают. День за днем, год за годом, вечность за вечностью все будет повторяться. Маленькая Фанни открывает и закрывает сезон. В этом ее смысл.

День за днем, год за годом, вечность за вечностью я думаю о побеге. Но куда бежать? На земле и под землей меня все равно найдут. А в небеса дороги нет. Небеса давно закрыты на ремонт. Это так несправедливо, что хочется плакать, но я не умею. Я не умею плакать и смеяться. Мне этого не дано.

И все же это невыносимо. Именно поэтому я сегодня сделаю то, что запрещено. Сегодня я открою тайную дверь.

***

Раз в год Эвридика запирает мертвые души, Ад пустеет, и Гадес принимает серную ванну. Раз в год ровно на час он снимает ключ и кладет его на письменный стол. Надевает потрепанный халат и вместе с Эвридикой запирается в ванной комнате. Я раньше не знала об этом: обычно ванна случалась в мое отсутствие, но в этом году все пошло неправильно и наперекосяк, даты, календари и события сместились.

Нужно быть быстрой и тихой. Всего лишь час на то, чтобы изменить траекторию судьбы. Ключ старый и тяжелый. Я сжимаю его в ладони, чувствую холод и предвкушение. Три поворота, щелчок замка. О, нет, я не дура. Я знаю, что бывает с ключами, когда открываешь потайные двери. На них появляется кровь, и ты лишаешься головы. Если у твоего мужа синяя борода, то ему лучше не знать, где ты была и что делала.

Поэтому я оставляю ключ в замочной скважине и осторожно вхожу в запретную комнату. Надо же, здесь есть выключатель. Да будет свет в подземном мире!

Комната белая и пустая.

Я разочарована. Или нет? Внутри что-то пробуждается, что-то жуткое, красивое и мое… Истинно мое.

 В черном-черном городе, в черном-черном аду есть черная-черная улица, и на ней стоит черный-черный дом. В черном-черном доме есть белая-белая комната.

И я сейчас в ней. Ноги проваливаются в мягкую белизну, пальцы скользят по твердым алебастровым стенам. Здесь нет окон. Я оборачиваюсь – и двери тоже нет. Я заперта в белом пространстве, и мне трудно дышать. Мне страшно и одновременно… хорошо. Словно вся моя прежняя жизнь, все скудные события и обстоятельства были подготовкой к этому белому ослепительному дзен. Я больше не кричу. Не молчу. Впервые плачу и смеюсь.

Я вижу себя. Свою Тень. Она белая-белая, снежная-снежная.

— Ну, здравствуй, Фанни, — говорит она.

— Здравствуй, Персефона.

— Какая ты…-  голос у нее слегка сонный и потому чуть хрипловатый. У меня голос мог бы быть таким же, если…

— Ты позволишь… — ее рука касается моих волос. – Ты позволишь мне войти? Все это так глупо устроено, знаю, но для любых перемен нужно твое согласие.

— Что случится, когда ты войдешь в меня?

— Ничего особенного, и все сразу. Ты станешь собой, моя маленькая Фанни. Ты станешь Персефоной.

— И ты  не причинишь мне вред?

— Больше вреда, чем ты причинила себе сама, я уже не смогу, — она улыбается. Взрослая. Тонкая. Опасная. Красивая.

Я киваю. А что терять?

Белая тень входит нежно. Я чувствую, как она сдерживается, чтобы не рывком, чтобы я привыкла, раскрылась и доверилась, чтобы не было больно и страшно. И я раскрываюсь. Полностью.

— Попрощайся с Фанни, дорогая, — мой голос слегка сонный и потому чуть хрипловатый. – Здравствуй, Персефона!

***

— Ты все-таки вошла в запретную комнату.

Открываю глаза. Я в бесконечной библиотеке, Гадес напротив. Он еще больше постарел и высох, словно с нашей последней встречи прошли века. Так оно и есть.

— Ты сердишься? – потягиваюсь в кресле и не стесняюсь наготы. В конце концов, он мой муж, пусть и формально.

— Мы хотели уберечь тебя, — он потягивает столетний коньяк и выглядит таким своим, родным. Впервые мне хочется к нему прикоснуться. – Я и твоя мать. Но уберечь от предназначения невозможно. Все однажды случится. И вот ты здесь, Персефона. Что ж, неси свое проклятие достойно.

Я подхожу к окну. За шторами белый-белый ад. И нет ему конца.  Метель за метель, клубок за клубком, вихрь за вихрем. И только алый боярышник осыпается на снег.

— Сегодня метель, и кто-то умрет.

Гадес протягивает коньяк.

— Да, моя дорогая. И когда пойдет дождь, и когда случится Полнолуние, люди в твоем окружении будут умирать. В этом твое проклятие. Ты была предназначена не мне, а Смерти. Я просто берег тебя до сегодняшнего дня.

— Это ведь будешь не ты? – пью коньяк и смотрю в его глаза.

— Тебе решать. Он ждет тебя в спальне.

Я целую его в губы последний раз. Прости, милый, но мне нужен ад.  Его  я не готова делить. Ни с кем. Даже с тобой.

***

Сколько лет прошло? Боярышник все ярче. Я довольна своей жизнью. Все устроено по моему вкусу и желанию. Когда я родилась, боги и судьбы решили поиграть. Они прокляли меня: все, кого я люблю, будут умирать, сказали они. И все, что я люблю, тоже. Мать и Гадес отделили мою Тень и запечатали ее в белой комнате. Чья же тут вина, что я открыла то, что нельзя открывать? И доверилась тому, чему нельзя доверять?  

У всего и у каждого есть цена. У Смерти тоже. С ним можно договориться. Ему не важны имена, ему важно количество. Поэтому те, кто мне дорог, будут жить долго и по возможности хорошо.

Мое агентство известно всем. На меня работают лучшие ассассины мира. Я выполняю любой заказ. По прихоти или за деньги. Но, как и прежде возвращаюсь в земной мир тридцатого апреля и ухожу в свой ад тридцать первого октября. Просто я люблю стабильность, весну и боярышник в снегу.

Другая история: https://mo-nast.ru/dezhurnyj-vopros/

Моя страница в ВК: https://vk.com/public176523965

The post Персефона first appeared on Анастасия Монастырская.

Ты любишь меня по расписанию. 

Что ж, я научилась дышать и жить по твоему расписанию. Это было несложно, ведь ты предсказуем. Ты – герой. Тот, кто раз в год спасает мир. Все знают, кто ты такой. Твоя статуя из чистого золота стоит на каменном постаменте перед входом в Лабиринт. В сувенирном магазинчике можно купить кучу разных вещей, связанных с тобой: книгу о подвигах с автографом, нити из золотого руна (если повязать на левое запястье будет удача, если на правое – любовь), открытки и значки, щепочки и камушки с морского побережья… И, конечно, магнитики с твоим изображением. Ох, там столько всего, что глаза разбегаются.

Ты любишь, когда перед Лабиринтом много людей. Люди боготворят тебя. Каждый день они приходят к Лабиринту. Каждый день они слышат приглушенный рык Минотавра. И каждый день толпы восхищенных туристов входят в Лабиринт, чтобы пройти твой путь и на мгновение почувствовать себя героем.

Я – другое дело. Во мне нет ничего такого, за что можно было бы зацепится. Меня не за что любить и ценить. Я обыкновенная. И все же ты любишь меня. Я верю, что любишь, потому, что ты это мне регулярно говоришь. Ты никогда не врешь. Герои не врут. Герои спасают мир и делают остальных чуть менее обыкновенными.

Как бы ты ни был занят, ты находишь для меня минутку.

В понедельник, ровно в 9.00, ты задаешь вопрос: «Как ты?».  В пятницу, в 21.00, будет другой: «Что нового?». За это время нужно придумать правильные ответы. Те, которые тебе бы понравились. Те, которые пробудили бы в тебе воображение и желание творить. Те, которые ты сможешь использовать в своей очередной речи или интервью. Я стараюсь. Я очень стараюсь. Хотя все твои вопросы кажутся дежурными.

— Глупости, — так ты обычно отвечаешь. – Это глупости, малышка. Герои не задают дежурных вопросов. Не думай об этом. Думай о своих ответах. Вот это важно. Ответ всегда важнее, чем вопрос. Пусть вопрос дежурный, ответ должен быть другим, особенным. 

А я не думаю. Не жалуюсь. Не спорю. Но и не сплю. В последние недели мне не по себе. Что-то происходит, а я не могу понять, что именно. Что-то умерло внутри. Что-то очень важное, как будто по-настоящему мое, то, что принадлежало мне и только мне. Я забыла об этом, и вдруг память все вернула на свои места. И вот я уже не рвусь ни к солнцу, ни к луне, ни к морю, ни к кораблю.

Меня тянет к Лабиринту. Снова и снова я прихожу туда после закрытия. Как лунатик. Как тень от чьей-то тени. Сувенирный магазинчик уже не работает. Вход закрыт. Сигнализация. До твоей ежегодной битвы остались считанные дни. Вчера привезли Минотавра. Я мельком видела – что-то большое, уродливое, волосатое. Через несколько дней ты войдешь в Лабиринт, и мы снова увидим твой путь. Огромные экраны, где ты крупным планом. Молодой, красивый, мужественный. Твоя жертва обречена. Знает ли Минотавр об этом?

— Ты ведь думала об мне? – очередной дежурный вопрос. Тебе неважно знать, что я думала о тебе, сколько времени это заняло, и как себя чувствовала в этот момент. Тебе нужно лишь подтверждение собственной значимости. Я отвечаю коротко: «Конечно», и нажимаю на клавиши, отключая сигнализацию. Я думала о том, как ненавижу тебя. Потом восемь цифр кода, дверь тихонько открывается. Я думала о том, что хочу убить тебя. И вот я внутри.

Внутри Лабиринта днем жарко, но ночь приносит прохладу. В нем три выхода – один короткий и два запутанных, и масса ловушек. Я знаю, ведь это мой отец создал Лабиринт, и мой молочный брат стал первым Минотавром, которого ты убил. И да, я думала о том, что теперь знаю, как разом прекратить  эти дежурные вопросы.

Для всех – ты спас меня. Я твоя единственная любовь. Твоя награда. Такая старая и невзрачная, что даже неловко.  Никто не помнит моего имени, ведь ты его давно позабыл. Я не напоминаю. Я живу с твоими дежурными вопросами, и радуюсь, что их с каждым годом становится все меньше.

— Ты стареешь, малышка, — пишешь в субботу. – И мне кажется, что ты теперь притягиваешь неудачи. Когда ты рядом, мне не везет. Этот Минотавр будет последним в нашей истории. Давай договоримся, что после моей победы ты исчезнешь. Мы скажем, что ты умерла. Ты же сделаешь это для своего героя? Ты же умрешь ради меня? Мы сотворим новый миф – о прекрасной любви, где я буду оплакивать тебя вечно.

И вот воскресенье. Осталась неделя. Минотавр сидит в клетке под Лабиринтом. Нужно отодвинуть ядовитый плющ на стене и не обжечься, и нащупать небольшой рычажок. В темноте спускаюсь по ступенькам. В руках большие корзины. Вот и выключатель.

Минотавр жмурится от внезапного света. Я открываю клетку.

— Я могу тебя убить, — его голос молодой, не такой юный, как у брата, но и не такой старый, как у предыдущего.

— Я принесла еды и воды. Сядь за стол и поешь, а я пока приберу.

Голод сильнее любопытства. Он ест жадно, но аккуратно. И одновременно наблюдает за мной. Привычно и без брезгливости выношу ведро, мою полы, перестилаю постель – теперь там чистое белье, мягкая подушка и одеяло.

— Я не зверь, — говорит Минотавр. – И не чудовище. Моей семье были нужны деньги. У всего есть цена. Я и есть цена. ты же не осуждаешь меня? 

— В конце коридора есть душ, — они все так говорят, и они все за деньги. — Вот мыло и полотенце.

— А если сбегу?

— Бежать некуда. Лабиринт не выпустит.

Пока Минотавр принимает душ, отвечаю еще на один дежурный вопрос. «Какие новости?». И снова короткий ответ: «Никаких. Новости начинаются, когда рядом ты». Это ему понравится. Эту мысль он разовьет в своей следующей речи.

— Как тебя зовут? – от Минотавра пахнет лавандовым мылом. Его мокрая черная шерсть блестит и чуть кудрявится. На бедрах полотенце.

— Филлис. Это значит…

— Листва. Ты напоминаешь растение. Тонкая, гибкая. Кожа у тебя такая прозрачная, что я вижу вены и кровь, которая в них течет. Зачем ты здесь, Филлис? – его голос спокоен, движения спокойные и плавные. Чуть ближе, чем следовало бы, но я не шевелюсь. — Ты же не просто так сюда пришла? Тебе что-то от меня нужно?

— Разумеется, — моя рука касается его груди, ложится на сердце. Стучит ровно. Это хорошо. – Мне кое-что действительно нужно. Но сначала послушай. Через неделю тебя бросят в Лабиринте и заставят по нему бежать. Сначала ты угодишь в ров с кипящей водой, затем будет сад со змеями. Ты выживешь (там все выживают), но от ожогов и яда будешь слаб. Дальше жернова и камни. Когда ты совсем ослабнешь и рухнешь на колени, появится герой и отрубит тебе голову. Вот эти восхитительные рога он отсечет, чтобы сделать из них кубки.

— У всего есть цена, — повторяет Минотавр, но не отводит моих рук. Руки мои жадно скользят по его телу, касаются полотенца. – Все знают, ты его жена. Ты награда его. А он — герой. Быть убитым героем – почетно.

— Быть убитым глупо.

— Ты предаешь героя. Ты предаешь идею.

— И возвращаю себя. Помнишь, сколько вас было? Ты тринадцатый. В моей спальне висят двенадцать бычьих голов. Без рогов. Герой суеверен.

— И все они были с тобой? — Минотавр чуть вздрагивает, когда мои пальцы касаются его восставшей плоти.

— Каждый – семь ночей. Нетрудно подсчитать, сколько раз я изменяла мужу.

— И с братом? – тень недоверия.

Не думать, не думать, не думать… Мы выросли вместе, и я любила… Филлис, покажи мне себя… Филлис, ты самое прекрасное, что я когда-либо видел… Филлис, обними меня, мне так страшно… Филлис, что с нами будет.

Ничего.

— Я не могу. Я не хочу.

Может. Хочет.

***

— Идем. У нас мало времени, — разомлевший, Минотавр натягивает штаны и послушно следует за мной. – Я проведу тебя по Лабиринту. Запоминай.

Ров с кипящей водой можно и обойти. А вот здесь надо наступить на плитку с трещинкой, и ров закроется. Сад со змеями также имеет секрет. Смотри, милый, смотри и запоминай. Только этой тропкой, медленно, не касаясь ветвей. Жернова – комбинация ступеней. Запоминай, завтра повторим. Камни… Что ж, камней не будет. Хочешь, осыплем тебя конфетами или лепестками роз.

— Зачем ты это делаешь? – спрашивает он на седьмое утро.

— Я даю тебе шанс. Как и всем остальным. Ты можешь выжить и сражаться. На равных. Поступить как новый герой.

Он молча разглядывает мое лицо. Сегодня мы занимались любовью в соловьиной роще. Восход медленный, тягучий и насыщенно розовый.

— Почему они отказались?

— Мало получить шанс, нужно еще рискнуть им воспользоваться.

***

Дежурный вопрос: «Что нового?». Он задает его перед тем, как войти в Лабиринт. В пятницу был занят, забыл. Но и воскресенье не так уж плохо, когда есть хороший ответ. Увы, не успевает прочесть.

Трибуны молчат. Все смотрят на экраны. Мы смотрим, как Минотавр будто бы играючи проходит все испытания и движется к центру лабиринта. А герой… Он выбрал самый короткий и простой путь, но путь истинного героя – это путь изменений. Так что в этот раз все не так, как привык. Двенадцать ловушек, двенадцать бычьих голов со стеклянными глазницами. Огонь и вода, жаркий песок пустыни, змеи и скорпионы, ядовитый плющ… Герой изранен, изумлен, раздосадован… Нужное подчеркнуть. Он сломлен…

Минотавр ждет, прислонившись к стволу векового дерева. Смотрит прямо в камеру и улыбается. В нем нет торжества и злости. Эта улыбка предназначена мне. Вздох толпы, когда герой становится мертвым телом, и вопль восторга от нового победителя.

Кто вспомнит того, кто всегда незаметен? Того, чье имя стало воспоминанием? Когда Минотавр выходит из Лабиринта, меня давно там нет. Я свободна и невидима.

Что нового? Правила игры. 

Другая Аллюзия: https://mo-nast.ru/prihodi-so-mnoj-govorit/

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

The post Дежурный вопрос first appeared on Анастасия Монастырская.

Бирюза (Из цикла «Последний день»)

Утро как утро. Ровно в девять  Петр Аркадьевич Сухопаров вошел в свой кабинет. Повесил пальто в шкаф. Включил компьютер. Выпил кофе и «ладошку» коньяку. Сделал пару звонков, забронировал баньку на вечер и, не торопясь, приступил к работе: открыл первый попавшийся файл, включил телевизор, ослабил ремень.  Советская комедия.

— К вам посетитель.

Сухопаров удивился: у него еще никогда не было посетителей.

В кабинет вошла невзрачная, похожая на воробья, женщина.

— Вы ко мне?

— К вам, — присела на краешек стула. Спина прямая, лихорадочный румянец.  – Только вы можете помочь.

Сухопаров удивился еще больше. Он никогда и никому до этого не помогал, стало лестно.

— Кому помочь? Вам?

— Диньке. Динька — это Денис, — торопливо сказала женщина. – У него голос как колокольчик – динь-динь — и еще рак. Третья степень. Он совсем маленький, понимаете? Но есть шанс, понимаете?  Если вы вот это подпишете, понимаете? Пожалуйста, понимаете?

Сухопаров тупо уставился на мятый лист бумаге.

— Вы можете, — с нажимом сказала женщина. – Я узнавала. Это в вашей компетенции. «Согласен, не возражаю», — как угодно.  Если вы поставите подпись, Динька завтра уедет в Германию. Там хорошие врачи. Он выкарабкается.

— Откуда? – тупо спросил Сухопаров.

— Из рака, — терпеливо пояснила женщина. – У него есть шанс. Один шанс на миллион. Нужно только подписать. Взять ручку и подписать. Пожалуйста.

— Я не могу.

— Почему?

— Ну, как вы не понимаете, — разволновался Сухопаров, чувствуя, что подмышками выступили пятна начальственного пота. —  Вы совершенно ошибаетесь, это совершенно не в моей компетенции. Надо собраться с товарищами, все хорошенько обсудить,  потом рассмотреть, еще раз подумать. Месяц туда, месяц сюда, потом мы примем коллегиальное решение. Так быстро такие дела не делаются.

— А вы знаете, как на самом деле делаются эти дела? – тихо спросила женщина, и Сухопаров увидел, какие у нее сухие и потрескавшиеся губы. – Вы хоть знаете, каково это – когда для жизни осталось всего лишь несколько недель, а то и дней?

— Вы очень возбуждены, — начал Сухопаров, не зная, как прервать неприятный разговор. – Вам, наверное, пора. Мне очень жаль. Мой секретарь вас проводит. Вы же не хотите, чтобы я вызвал охрану. 

—  Не хочу, — покладисто согласилась женщина и рефлекторно коснулась синяка на руке. – Я хочу подарить вам мир Диньки. Знаете, они в больнице рисуют свои миры. Если нарисовать свой мир и дать ему жизнь, не так страшно умирать.

Сухопаров увидел солнце и полоску побережья, за которым угадывалось море. Между серой круглой галькой угадывались голубые камешки.

— Бирюза, — сказала женщина. – В его мире даже если смертельно больной человек найдет камешек бирюзы, он обязательно поправится. Просто нужно идти вдоль моря, пока есть силы, и искать.  

— И в чем контент? – Сухопаров брезгливо отодвинул картинку. 

— В его мире ничто не зависит от таких, как вы. Там достаточно самому бежать, идти, ползти, чтобы выжить.

Сухопаров выпил и прибавил звук в телевизоре.

 Утро было испорчено.

***

— У Геллы температура.

Сухопаров заглянул в комнату дочери. Гелла была единственным существом, которое он любил.

 — Врача вызвала?

— Уже едет.

— Грипп, наверное… Эпидемия.

***

— Вы с ума сошли! Ей всего пятнадцать лет!

— Батенька, кругом чума, пусть и в новом обличье. Для чумы все равны.   

— Любые деньги! Клиники! Врачи!

— Молитесь.

— Кому?

— Вам, наверное, и некому. Но все равно попробуйте. Вдруг кто услышит.

 ***

— Папа…

— Что, солнышко?

— Мы поедем на море?

— Обязательно. 

— Там на бирюза на берегу. Камень как небо.

— Ты его найдешь.

***

— Это тебе, папа.

— Что это?

— Здесь все рисуют свои миры. Когда есть мир, не страшно умирать, понимаешь?

***

— Примите мои соболезнования, Петр Аркадьевич. Такое горе, такое горе.

— Тут был детский рисунок. На столе.

— Ой, вашей дочки, да? Уборщица, наверное, выбросила. Уволить ее?

Петр Аркадьевич Сухопаров достал из мусорной корзины сложенный лист бумаги. На обороте было написано: «Папе с любовью».  За три дня до…

Черное солнце. До самого горизонта шла серая грязная полоса, где крокодил жрал крокодила, и не было им конца. 

Моя страница в ВК: https://vk.com/public176523965

Другая история: https://mo-nast.ru/ljudi-piter-2/

The post Бирюза first appeared on Анастасия Монастырская.

С теми, кто друг друга ненавидит, на этом свете нет никаких

затруднений. Они всегда похожи. (М. Павич «Хазарский словарь»)

На вопрос, что будет через двадцать лет, я всегда отвечал: будет всё то же самое, только немного хуже.

                                                                       (Б. Стругацкий)

СОЛО

Тшорт побъери!

Далее следует ряд непереводимых идиоматических выражений.

Ну кто, скажите на милость, придумал такие лестницы, где постоянно отсутствуют лампочки?  Для облупленных питерских домов — это аксиома. Ох, больно-то как, ведь знаю каждую выбоину, каждую ямку, а все равно — на вот — каблук подвернулся, и полетела я, словно лебедь белая, в зияющую пропасть. Полетела, правда, недалеко — на первый этаж. А надо мне на пятый. Лифт, конечно, не работает. Где вы видели лифт, который работает ночью?! То-то. Ночью надо спать. Только такие идиотки, как я, бродят по улицам в поисках приключений. Так, Наст, спокойно, сосредоточься. Попытка номер два! Медленно поднимаемся, одергиваем юбку и изящно — я сказала, изящно! — карабкаемся по ступенькам. В кромешной темноте. А наверху — два красных огонечка. Призывно горят, будто приглашают в затейливый парк аттракционов: «Добро пожаловать в преисподнюю».

Стра-ашно? Аж жуть! Брось бояться, ты прекрасно знаешь, что наверху никого нет. Все давно почивают. Песню, что ли, затянуть для храбрости?

Сщас спою! Как солнышко лесное. «Спят, котята и мышата, и бомжата тоже спят. Все уснули до рассвета. Лишь зеленая карета…» Ишь ты, зеленая! А с красным крестом тебе не подойдет?  Может, и подойдет, но пока она подойдет, я уже околею от страха. А покойничков нынче «скорые» предпочитают не забирать — возни много.

Так, а это кто у нас там сопит?

Кто, кто… Ты сопишь, балда, да еще  подвываешь от избытка чувств.

Ага, вот и квартирка, норка моя маленькая. Однокомнатная. Сим-Сим, откройся. Клац ключом в пол-оборота. Открылась, куда денется. Как ни крути, к себе домой пришла, не в гости.

Шур-шур-шур. Шуршат гады усатые. Сейчас свет включу, и поползут они изо всех щелей. Ко мне поползут, потому как тепло человеческой души любят. Тянутся. Только тараканы ко мне и тянутся, больше некому.

Кухня.  Наконец-то! Можно сесть спокойно, туфли скинуть, ноги вытянуть и с комфортом зареветь. По-бабьи. В голос. От обиды зареветь, между прочим.

А впрочем, сама виновата, нечего было подставляться. Кто тебя за язык тянул — мол, люблю, люблю. Ему это надо? Не-а. Нет, не спорю, начиналось все хорошо, словно в плохой мелодраме. Теплое шампанское, три чахлых гвоздички в бледном целлофане и смазанные объятия по углам. Просто встретились два одиночества… М-да, ну с моим-то одиночеством вопросов пока не возникает: мадам давно готова к большой и чистой любви, а вот второго участника этого несостоявшегося марафона неожиданно сняли с дистанции. Допинг, знаете ли, принимал. В виде простой и дружной семьи. Пять душ — это вам не шутка: дети, тети, дяди и в придачу верный друг — жена, товарищ по жизни. «Мы в ответе за тех, кого любим, а не за тех, кого приручили. Приручить можно кого угодно и как угодно. Законом не возбраняется», — сентенция, однако.

Как сказал, а?! Мы с Сент-Экзюпери синхронно вздрогнули. Он на небе, я на земле. Оказалось, что меня пока приручили, о любви мы просто не успели договориться. И почему-то сей прискорбный факт выяснился именно нынешним вечером, аккурат через пять минут после закрытия метро. В спешном порядке возникли семейные сложности, которые нужно столь же срочно решать. Ну, надо, так надо.

Так что пошел мой суженый блюсти дальше ответственность за своих квартиросъемщиков, а я в гордом одиночестве побрела домой. Через ночной Невский, на подгибающихся шпильках. И что самое обидное: никто не пристал, никто не встретил. Кому нужна всклокоченная баба неопределенной наружности и вот такой ма-аленькой окружности? Ау, добровольцы! Молчат паразиты. Попрятались.

Господи, как хочется выпить или, на худой конец, отравиться! Не навсегда, только на время. По-английски. Выйти на тот свет, не прощаясь, а потом вернуться. Как в одном детективе. Правда, способ какой-то рафинированный. Берется четверть литра спирта и резким движением руки выливается. В себя. Для надежности в спирте рекомендуется растворить пачку аспирина… Автор явно отстал от жизни. Блин, где взять стакан спирта! Для себя!!! Аспирин есть, а спирта нет. Хотя, стоп, почему нет? У мужа есть. У законного. У него всегда все есть, как в Греции. Традиция, знаете ли. Что ж, пойдем скрести по сусекам. Стыдно, конечно, но душа у обиженной дамы горит и плачет. А это, господа, святое! Над этим даже не посмеешься.

Наша квартира — шедевр семейного зодчества. Коммунальная комната плюс коммунальный диван. Вы когда-нибудь спали в коммунальной постели? Это что-то! Любителям острых ощущений настоятельно рекомендую. Получите неизгладимое пятно на всю оставшуюся жизнь.

Впрочем, что диван — комнату мы с Вадюшей тоже поделили. Честно. Ему половина, и мне половина. Диван посредине — государственная граница. Ее мы неустанно соблюдаем, спим рядом, но очень осторожно (не дай бог, чужая пятка переползет через таможенный пост), и сообща боремся с рыжими диверсантами. Хотя, если подумать, откуда у тараканов заграничные паспорта? Они по природе своей космополиты. Им наш супружеский закон не писан, где хотят ползать, там и будут. До первого удара тапком.

Вот! Знай привычки супруга своего, соблюдай дистанцию и будь бдителен! И тогда на тебя свалится счастье. А что, хорошее счастье — полтора литра «Метаксы» российско-украинского розлива. И даже с краником, чтоб удобнее было. Неделю назад муженек заныкал про черный день, а я приметила. Глазастая, с ума сойти! Вот он и наступил, тот самый черный день. Вадюше ведь все равно. Под утро приползет, не до того ему, бедняге, будет. Его, простите, будет очень-очень тошнить. В такой момент мужа понимает только одно существо на земле — фаянсовый унитаз.

Пьет Вадюша много, даже больше, чем я. В день съемок обязательно случается традиционный дружеский сабантуйчик, а поскольку съемки сутки через двое, то мой экс-Вадюша очень устает. Какой же организм выдержит такое надругательство над собой.

Кстати, чуть не забыла, а кто у нас муж?

Как это кто?! Представитель рабочей интеллигенции.

М-да, предупреждать надо.

Нет, боже упаси, он не писатель. Он режиссер на вольных хлебах. Он светило… отечественной порнографии, со всеми, пардон, вытекающими отсюда последствиями.

Итак, за черный понедельник в моей непростой судьбе. Сервируем стол: бренди, я и тараканы. Все. Гостей звать не будем. Тот, кто захочет, сам придет. Чу! Телефон молчит, значит, это меня.

Пожалуй, пора привыкать к таким ночам. Их впереди будет много.

Целая вечность, словно щербатая обглоданная луна. Кто знал, что спустя каких-то восемнадцать лет я буду сидеть на покрытой плесенью и воспоминаниями кухне и пить омерзительное пойло. И напротив — единственный собеседник, старенькое облезлое зеркало. А дальше тишина. Только за стеной парочка пенсионеров упоенно смотрят бесконечный «мыльный» сериал длиною в жизнь:

— Хочу, добрая фея, чтобы у меня все было!

— Договорились, у тебя все было!

Вот и у меня все когда-то было. Любовь, от которой все шесть позвонков покрывались мурашками, любимая работа, имя и самое главное в этом государстве — мой социальный статус-с! Так ведь это когда было? Судьба, она, как кубик Рубика — все ясно и просто, понятно. Ну-ну. Один поворот — и попробуй, составь обратно. Одно неверное движение, и твое упорядоченное бытие превращается в хаос. И ни бог, ни черт уже не в помощь.

— Господи!

— Слушаю тебя.

— Господи, хочу маленькое черное платье, в Париж и замуж!

— На линии помехи, перезвоните позже.

— Черт подери!

— Подеру, подеру… Чего хочешь?

— Хочу замуж, нет, сначала все же в Париж, и… маленькое черное платье от Коко Шанель.

— А зачем?

Действительно, зачем? Куда мне все это, особенно короткое дурацкое платье. С моими ногами! Разве что на тот свет, дабы прилично выглядеть, когда замотанные небесной рутиной ангелы начнут задавать мне вопросы. Кто, сколько и почему?

Как они шуршат, господи! Тараканы, разумеется, не ангелы. Это они от возбуждения. К спирту тянутся, словно к источнику знаний. Умные сволочи, что бы мне ни говорили о тараканьем IQ. Оно у них правильное. Хорошее IQ. Да и сами они ничего. Гладкие, глянцевые и все понимающие. У них даже глаза такие, как у лучшей подруги, когда она решилась, наконец, открыть всю правду:

— А знаешь, твой муж тебе изменяет. Все знают, ты одна не догадываешься! Слепая! Святая!

Почему не догадываюсь? Знаю. И не слепая. А уж о святости кто бы говорил.

Попробуй не заметить, когда он вваливается в полчетвертого утра и с порога частит водочным речитативом:

— Малыш! Я весь день на работе. Я денег принес — мно-го…ого-го!

И достает из широких штанин, словно последнее достояние республики — использованные презервативы:

— Понимаешь, сцена — он, она и дог. О, какой это был дог! Мраморный. Сам бы не удержался, но работа, зайка, работа прежде всего! А кондомы хорошие, импортные. Плотные! Им сносу нет. Мне можно доверять?

Порнография — это искусство. И оно требует редкой самоотдачи. Вадюша вечно в поиске: натура, типаж, негры, блондинки. И прима в стоп-кадре! Лика-суперстар. Ноги от пупа, поволока в глазах и ментоловая сигарета в зубах.

Лика меня жалеет. Еще бы, имеет право! Лучшая подруга. Она меня даже подкармливает и подпаивает, исключительно по доброте душевной. Снисходительно развлекает байками, когда Вадюша храпит на коммунальном диване, отдыхая от профессиональных подвигов. Потом уходит на его территорию. Ей здесь лень одной ночевать. Звезда да последует за своим творцом.

Я не звезда, я остаюсь на кухне. Вместе с этими, которые шуршат. Больше мне некуда податься. Тупик. Капает вода в гору немытой посуды, я сижу и жду. Чего, собственно, жду. Перемен? Избавления?

Больше всего на свете человеку досаждают тараканы и скука. Так, по крайней мере, написано в одной книжке для умелых домохозяек. Домохозяйка из меня, конечно, на троечку, но избавится от этих тварей, я все же пыталась.

Вадюшу они избегают. А ко мне приходят. Ночью, днем — в любое время суток, как насморк. Придумал же господь такую гнусь. И ведь не вывести ничем. Они у нас акклиматизировались.

Читаем дальше:

«Для того, чтобы избавится от тараканов, нужно вести с ними борьбу.  Борьба эта должна быть систематической и хорошо продуманной. Знайте! Помните! Тараканы размножаются в местах, где есть вода и пища. Днем они прячутся, а ночью выходят на тропу, проявляя повышенную возбудимость и активность. Хорошим средством для их уничтожения является практически безвредный для человека порошок пиретрума. Пиретрум — это высушенные и размельченные цветы кавказской или далматской ромашки. Порошок распыляют с помощь резиновой груши».

Одного только не пойму — или я такая бестолковая, или тараканы у нас особенные. Война с ними идет вот уже сколько лет, а толку — рваная кошелка. После распыления из резиновой груши они  не только не исчезли, но и стали бешено мутировать. Раньше просто ползали, теперь еще и летают. Говорю же, умные. В общем, это не научное открытие.  Летучие тараканы, барбуды,  есть, к примеру, на Кубе. Но здесь, в центре Питера — полный бред. Я смирилась. Пусть летают, пусть ползают, хоть какая-то иллюзия жизни.

Вот и сидим с ними, ночи коротаем, мужа поджидаем: когда он сперматоксикоз на работе преодолевает. Другого дела для такой домохозяйки, как я, не нашлось. Правда, и особого хозяйства, тоже. Это не для меня. Позади — разоблачительные статьи, зарубежные стипендии, гранты, денежные премии. Позади осталась я сама. Кто теперь меня помнит? То-то. Было имя сродни горькому блюзу, с тонким лимонным привкусом. (Неплохо сказанула! Плохо… Претенциозно. И пусть!) Имя-то осталось, ценителей нет. Были, и нет.

 Это ведь в 2000-м казалось, что еще немного, еще чуть-чуть — и мы войдем в новую эпоху победителями. Все сходили с ума от слова Миллениум, пророчили новое счастливое будущее и ждали смелых и парадоксальных откровений. Особо безумствовала интеллектуальная ЭЛИТА: литераторы, журналисты, режиссеры. Одни присягали на верность существующей власти, другие ударялись в бизнес, третьи, напротив, занимали выгодную идеологическую оп-па… позицию.

Прогадали все. Потому что, это был всего лишь Миллениум. Призрак, очередной фантом перемен. Все осталось прежним, только намного скучнее и гаже. Элиту скосили под корень в первую же пятилетку, припомнив ей прошлые и будущие грехи. Упразднили все, даже газеты. Разве это газеты?! Пресные листки на изломанной скрепке и газетой-то не назовешь. Замшелый печатный орган, с недельной щетиной, сквозь которую не продраться даже после ста грамм.

Истинная пресса — в компьютерной сети. И ведь, что самое смешное, нас  предупреждали, еще тогда, на стыке веков: ребята, постперестроечной журналистике  кранты, то же самое произойдет и с таблоидами. Никто, правда, не верил. Как так? Что, не будет ни газет, ни радио, ни телевидения. А так! Дешевле, проще и спокойнее. В сети все под колпаком. Там каждый сам себе журналист, критик. Если у тебя перо чешется, то бери себе хлесткий псевдоним, например, Вася Звенигородский, и вперед — что хочешь, то и пиши. Сеть, она не бумага, она все стерпит: хоть мертвяков, хоть люденов, хоть транссексуалов. На то она и сеть: не найдешь ни начала, ни конца.

Народ настолько увлекся виртуалкой, что и любовью-то разучился заниматься. В натуре, как нам завещали наши патриотичные бабушки и дедушки. Зачем, когда есть нужные сайты? Желаете мальчика, девочку, группу в полосатых купальник? Пожалте! И никаких душевных затрат и переживаний. Несколько движений мышкой — и тебя накрывает виртуальный оргазм. Чисто, стерильно, безвкусно.

Впрочем, может, так оно и надо?

Как-то мы в редакции ночью дежурили, все упились и спать залегли. А мне не спится, няня, дай огня! От нечего делать на idiot.ru забралась. Кайф! Ту ночь с «Тигрой в тумане» не забуду никогда. Тигра, правда, так себе оказался, больше охи да вздохи, но туман превзошел все мои ожидания!

Утром, разгладив пролежни от клавиатуры, я поняла: если бы не Вадюша, мое счастье точно бы составил он — Пентиум. Только вот беда, не сошлись характерами и бюджетом.

Уж Герман близится, а полночи все нет… За стеной мыльную оперу сменил средненький боевичок с его извечным носогубным прононсом:

— O, sheet!

О, дзинь!

И кого это, люди добрые, занесло к нам на огонек?! Букашечки бросились врассыпную, а храбрая мадам застыла с молотком в руках подле входной двери. Да, это сюр, господа, но зато, какой сюр!

Я боюсь ночных визитов. ТАК в дверь звонят только коммивояжеры и захмелевшая судьба, причем не знаешь, кто из них хуже. Смерть-то входит бочком, снимает в прихожей грязно-белые стоптанные тапочки и  деликатно извиняется: «Простите, я не поздно?»

Вот с ней приятно иметь дело, не то, что с лестничными коробейниками: «Сегодня у нас рекламная распродажа! Мы предлагаем вам пятнадцать метров бельевой веревки по цене за один! Торопитесь! А не то опоздаете!» Куда? Вы когда-нибудь видели человека, который боится опоздать на тот свет?

«Покупайте новую универсальную игрушку — лицемер. На все случаи жизни. Вы сможете слепить из нее тещу и высказать ей все, что наболело. У вас нету тещи? Тогда слепите из лицемера начальника. И начальника тоже нет? Как вы тогда живете! Кошмар! В общем, думайте сами, решайте сами, иметь или не иметь.»

 Или вот еще спецпредложение: «Хотите панацею от хандры?» Хочу! «Нате! Всего за сто у.е., и хандры как ни бывало». Хотя давно известно — лучшее средство от депрессии  это стакан коньяка и Нобелевская премия. Последняя — в нагрузку.

Блин! Вот так трезвон! Может быть, не открывать? Нас нет дома! Нету нас дома и не будет! А кто говорит? Говорит радио: московское время — 00 часов, 00 минут. Спокойной ночи!

Впрочем, стоит ли так бесцеремонно поступать с человеком, даже если он ошибся номером квартиры. Пусть за дверью — зло, но ведь чужое, незнакомое, а потому очень-очень соблазнительное. Всегда есть альтернатива… Да-да, та самая, которая сейчас корчит мне рожи из зазеркалья. Из двух зол мы выбираем то, которое еще не пробовали. Тишиной я сыта по горло… Все равно что, все равно кто, все равно, как — лишь бы хоть что-нибудь изменилось в непутевой и скучной жизни.

И таки открыла. Сделала шаг вперед, смахнув кубик Рубика со стола.

Ну и кто?

Никто. Господин Никто. Не в смысле загадочности, а, наоборот, в смысле заурядности. Господин Никто средних лет. (А насчет средних лет мне бы, постбальзаковской, помолчать!) Серый костюм. Серые (от пыли?) башмаки. Серый пух на голове.

Помнится, в школе мы, заучивая правила грамматики, упоенно бормотали: «И тогда пришел он. Некто в сером со свечой».

Вот… пришел. Только вместо свечи — пузатый портфель, серый от потертостей (бывший рыжий?). И мокрый березовый веник — торчком из портфеля! Роскошный экземпляр! Я про веник, а не про мужичка. Таких в базарный день на пятачок — пучок. Я опять про мужичка. Веник-то ему зачем? И посреди ночи?

— В бане был. От радикулита, знаете ли, очень помогает.

— О! — светски поддерживаю. — Баня — да. А есть еще замечательное средство — конский навоз. Мои соседи с третьего этажа любили его варить. Давно. Супруг с ипподрома в ведре таскал, а потом на плиту ставил. По мере готовности прикладывал к главному очагу поражения. К супруге. У нее вечно прострелы были.

— Помогло? —  судя по живому интересу, радикулит у серого мужичка еще тот.

— Нет. Померла. Оказалось, нужен навоз от мерина, а на ипподроме одни кобылы остались.

— М-да, не повезло… — не уточнил, кому именно.

— Не повезло. А вы, собственно, кто?

— Из санэпиднадзора.

—- Так! Приехали! Только СЭС мне для полного счастья и не хватало.

— Вы не поняли. Я — служба ликвидации.

— Ликвидации чего?

— Ликвидации всего. Вы на тараканов жалуетесь?

— Кому?!?

— Всем. Все жалуются на тараканов. Всем… Позволите войти? На лестнице дует.

Позволю. Позволила. Женская логика, точнее полное ее отсутствие. В конце концов, почему бы и нет? Какая разница, когда выводить тараканов — утром или прямо сейчас. Тем более, ночью их всегда больше.

Он сразу предупредил:

— Обувь снимать не буду. Я без носков. В бане забыл, повесил сушиться, и… забыл. А коньяка выпью.

Да ради Бога, что я мужичков без носков не видела?! Вон у нас журналист Клейн был, так он в Правительство Ленобласти всегда без носков шастал, но зато с трехдневным перегаром. Менты его неизменно пропускали, и что-то доброе появлялась в их суровых правоохранительных глазах: сразу видно, человек на работе, бюрократов разоблачать идет… А тут в бане забыл. Неинтересно. Интриги нет.

На кухне мы с гостем синтонно выпили. Синхронно закусили изрядным ломтем  лимона. Помолчали.

— Вас как зовут?

— Анастасия.

— Хорошее имя. Анестезия… Попробовал, и больше ничего не помнишь.

— Имя, как имя! — искренне обиделась я. — Между прочим, предпочитаю, когда меня называют — Наст.

— Почему Наст?

— Производное от… Но и — мерзлая корка льда, которая выдержит и человека, и лошадь. Как?

— У-у! — упоминание о лошадях явно пошло не на пользу.

— Что такое? — сердобольно обеспокоилась я. Все ж хозяйка.

— Да спина же! Опять спина… Работа проклятая! Зарплата — через пень колоду. Сдельщина. Командировки, постоянная смена климата — из жары в холод и обратно.

— Неужели и в зоне вечной мерзлоты тараканы плодятся как… тараканы?

— Тараканы? В зоне вечной мерзлоты?

— Сам же сказал, что работаешь в санэпидназдоре. — Дурная журналистская привычка — оперативный переход на «ты». Отсутствие манер. Нетрезвая раскованность. Хотя… вроде пьем. Не на брудершафт, но… Пьем, правда, мужнин коньяк. Ну, вечно отсутствующие мужья для того и существуют. Если они есть, значит, нет выпивки. Есть выпивка, значит, не досчитаемся мужа. Закон Паркинсона… Ну так что же с морозоустойчивыми тараканами?

— А, так я неточно выразился. У нашей службы широкий профиль деятельности. Эффективно и в кратчайшие сроки избавляем гражданское население не только от грызунов и насекомых, а от всего, что мешает жить.

— Э-э… кому мешает?

— Людям. Кому ж еще! Не тараканам же с грызунами!..  О, если б вы только знали, Настенька…

— Наст! — осекла я. Не терплю «Настеньку»! — И… давай тоже на «ты», что ли?

— М-м… Попробую… О, если б ты только знала, Наст… — осекся, виновато глянул исподлобья.

Я ободряюще кивнула: давай-давай!

— Если бы ты только знала, от чего люди пытаются избавиться. От обязательств, близких, от себя самого, наконец. Вызвали меня как-то на Лиговку. Хорошая коммунальная квартира. Загаженная только. В одной комнате милейшая старушка подле взрослого сына, в другой — алкоголичка, семь собак и три кошки. Старушка, божий одуванчик, плачет: «Мил человек, убери эту шваль вместе с собачками! Не могу больше — запах псины! Оно, конечно, животные ни в чем не виноваты, но и о людях нужно думать. Ребенку негде отдохнуть после рабочей смены!» Сын ничего не просит, в сторону глядит. И взгляд чи-истый!.. Убрали. Пьянчужка через неделю загнулась: метилового спирта от души хлебнула. Собачки на шапки пошли. Хорошие шапки получились. Теплые, ноские, нарасхват. Квартирку мы ей в срок отремонтировали. Живи! Радуйся!.. Через пару недель сын генеральную доверенность от старушки получил, хатку продал, да и был таков. От мамаши подальше. Я ее потом на Сенной видел. Червонец предлагала, чтобы ее в больницу отвезли. У самой уже ноги не шли. Рядом целый выводок щенят. Все жрать хотят.

— Отвез?

— Нет. Дважды один и тот же заказ не выполняю. Профессиональная этика. Принцип работы с клиентом. Выполняем только одно желание, но зато любое. Кстати сказать, за вполне умеренные цены. Прейскурант показать?

  — А покажи! — как бы в развеселой запальчивости сказала я.

  — Вот…

 Да, действительно. Умеренные цены. Впрочем, всё зависит от желания. Если желание любое — тогда, действительно, умеренные… И умерь внезапный пыл, Наст. Ты же просто посмотреть… Или?..

Серый гость кашлянул:

— Тут только одна проблема… Побочная… Не для нас проблема, но для клиента. Мы ему исполняем, а он вдруг оказывается к этому не готов. Мы всегда спрашиваем клиента: ты готов? или ты не готов? И переспрашиваем: готов? или не готов?

Готов, не готов. Привет из далекого пионерского детства! Вот, к примеру, я хочу сделать ремонт. Но сначала нужно избавиться от этих шуршащих тварей. Хочу увидеть Париж и спокойно умереть…

Так что тебе мешает?

Что именно? Увидеть Париж или умереть?

Никогда не задумывалась, что хочу больше. Ни когда балансировала на подоконнике девятого этажа, танцуя чарльстон. Ни когда ныряла в горячую ванну, остро касаясь венозных созвездий, ни когда пила горстью мое снотворное счастье. И каждый раз что-нибудь да останавливало. Может быть, то, что у нас самоубийц в стране больше не хоронят, даже за оградой. Последняя новость из электронной сети.

Почему?

Да стал народ дохнуть пачками, по щучьему велению, по своему хотению. Одно время молодые семьи обрадовались: не нужно выстаивать очереди на жилье, принеси справку, что оба супруга психически здоровы, и получай ключики от освободившихся хором. С супругами обрадовались и депутаты сто двадцать пятого созыва: квартирный вопрос решался прямо-таки на государственном уровне. Еще и в рекордные сроки.

Но тут как всегда не к месту встряли ученые. Социологи, психологи с пеной у рта изо дня в день убеждали: «Негоже, граждане, травиться, вешаться и топиться. Низ-зя!»

А граждане им в ответ: «Зя, господа хорошие, зя!». Дюже тошно жить на этом свете.

И такая волна суицидов по матушке-Руси прошла, что не в сказке сказать, ни в моргах описать — километровые очереди из покойников образовалась. Дошло до того, что родственники по блату свидетельства о смерти доставали: умер сам по себе, в силу, так сказать, вполне естественных причин. Иначе не хоронили.

Только порядок навели, мировая общественность головенку подняла: а почему у вас люди мрут, как мухи? И поди объясни про российский менталитет, про томление души и прочие национальные изыски. Не поймут! Тут уж в администрации президента затылок посребли, а потом изобрели в духе постсоветского садизма: «Тех, кто не доубился, рука дрогнула, того в психушку с окнами на крематорий. Тех, кто распил со смертью стопочку-другую, — в общую могилу». И вот что интересно: все разом прекратилось. Потому что у нас люди лишь двух вещей по-настоящему боятся: оказаться в дурдоме и не быть похороненным. Недаром деньги копят, начиная с выхода на пенсию. Эта кучка мне на гроб, эта кучка на поминки, эта кучка на удобную обувь, чтобы тапочки не жали. Так что другого человека убить можно, это пока разрешается, а себя нельзя. Не похоронят.

А тебе какая разница?

Большая, как оказалось. Кто сказал, что после смерти все равны?! Почему одному лаковый гроб и море цветов, а другому ком гнилой земли?! Нет, уж! Если умираем, так с почетом. В отдельном боксе, с удобствами в виде решетки и застывшей фотографии.

Вот ведь, по дурости лет, думала, что уж мой-то гроб будет завален цветами. В обычные дни их никто не дарит, только в критические — по праздникам и поминкам. А сейчас понимаю, что даже на поминках ничего не будет. Да и никого. Страшно. Так что если бы и хотела умереть, ничего не получится. Распоряжения сверху придется подождать. Пока не заслужила я простой и красивой смерти.

Серый гость вдруг благодушно рассмеялся:

— А убить не хочется? Так, для разнообразия, для забавы, чтобы не скучать. Ведь за это ничего не будет.

Стоп! А вот дальше нельзя. Запретная зона. Моя запретная зона.

Однако, серый гость, однако! Хлебнул Вадюшиного коньяка, поговорил по душам и выдал точный диагноз, который суров и обжалованию не подлежит.

Я действительно хочу убить. Мужа. Родного. Законного.

Только пока не знаю, как. Способов много, глаза разбегаются. И все не решаюсь. Это ведь раньше бабы были такие, коня на скаку… м-м, остановит, и мужа ухватом пришьет. А я — девушка городская, натура нервная, импульсивная, вида крови не переношу. Ну да, не леди Макбет, не Екатерина Измайлова. Ну и что! Я тоже право имею. Хотя бы помечтать.

Но вот напротив сидит серый гость и отлично понимает, что — не только помечтать. Что это случилось. Почти.

— Дети у тебя есть? — спросил, будто по больному нерву попал.

Дернулась…

Я тогда яблочек да лимончиков накупила (теперь витаминов нужно побольше! интересно, что он скажет?!).

 Сказал.

Первую фразу я отнесла за счет перенесенного шока. Над второй задумалась. С третьей пошли членораздельные предложения. Выдохнул: «Ты что?» — будто данное зачатие случилось само по себе и было абсолютно вне его компетенции. Потом извечная мужская фраза: «А ты уверена, что от меня?»

Нет у нас детей. То есть могли бы быть. Но… рассосалось.

Он тогда гибко увернулся от пощечины, и — на всю ночь экономическую выкладку с графиками и диаграммами. Не время, дорогая, не сейчас. Потом, зайка моя, у нас будут четыре сыночка и лапочка дочка. Но это потом, а сейчас мне нужно закончить фильм, а тебе устроиться на работу. Не так ли? Кто деньги будет зарабатывать, радость моя? Я?! А как же творчество? Полет фантазии? Кино — удел утонченных натур. Журналистика — для тех, кто желает подзаработать. Не заработать, а бабок срубить на халяву. В общем, есть творчество и не творчество. Твои вчерашние новости прекрасно переводятся в сегодняшние доллары, но завтра они будут никому не нужны. Я нужен всегда. ИСКУССТВУ.

А кому была нужна я? Нет, я крепилась. День, два, неделю. Жевала безвкусные яблоки и убеждала себя, что это он от растерянности. От растерянности он и Лику привел, как реальный и сексапильный пример бизнес-вумен:

— Сообразим на троих?

Сообразили. Полночи он уговаривал меня повременить, потом к беседе подключилась разомлевшая Лика:

— Ася, ты о себе подумала? О Вадике подумала? На что жить собираетесь? Ребенок — это не котенок, это навсегда. А Вадиму фильм нужно заканчивать, бренд делать. Ну вот, ты даже не знаешь, что такое бренд. Это ИМЯ, дорогая моя. У мужчины должна быть любимая работа, любимая женщина и своя терра инкогнита. Понимаешь? Если он упустит шанс — то всё. Другого уже не будет. И терра инкогнита перестанет быть таковой… Вадь, но ты и об Асе подумай. Ей сейчас тяжело. В ее положении и такая нервотрепка. Ты муж или не муж? Подойди к жене, приласкай. Вот так, ребята, вот так. Смотрю на вас, и сердце радуется. Какие вы хорошие, дружные, давайте выпьем…

Ведь знает, что мне водки нельзя. Я после нее выключаюсь ровно на  десять часов. Проверено. Но тогда от холода очнулась, он на кухне форточку не закрыл. Спросонья в комнату вошла, а там давно полная идиллия. Спят голубки, сплелись волосами.

Вот так наш диван и стал диваном на троих — а третий всегда лишний. Что мне оставалось делать? Его убить? Ее? Себя?

Выбрала самый простой вариант, за который тогда еще не сажали. Клин клином вышибают. Чтобы победить боль, причини себе другую, более сильную.

Укрыла лучшую подругу и супруга одеялом, собрала пеленочку, простыночку и поехала. Напоследок обернулась, эдакая жена Лота.

Он вдогонку моргнул: получилось, у меня получилось! Показалось, или нет?

До сих пор не знаю.

Это не ад. Это предбанник ада. Тридцать баб от четырнадцати до пятидесяти сидят и молча ждут решения. Час, два, три. Пятнадцать пойдут налево, пятнадцать направо, к выходу. Все дороги ведут в одно и то же место, называемым нижним. Потом по одному, своеобразный путь на Голгофу.

— Женщины! Мы ж не железные, мы не варвары, мы в день более пятнадцати делать не можем! — И тянут резину. С привычных и гибких пальцев: — Вы понимаете, милочка, что при такой ситуации это ваш единственный шанс?

— Какой такой ситуации?

— Резус-конфликт, дорогуша. Как только живут, ничего не знают! Первого вы родите, это я вам обещаю, если одумаетесь, конечно. А вот второго — проблематично. Впрочем, можете, но не от мужа.

Ах, не от мужа? Что ж, сделайте мне красиво. Не больно.

— Не больно не получится. Платите в кассу и спускайтесь вниз.

Там тоже не ад. Там раздевалка и очередь. Бедро о бедро, плечо о плечо, и шепот:

—-А ты здесь почему?

— По тому, что и ты.

Мое дело, моя боль. На дворе минус пятнадцать, а мы ждем своей очереди. В длинном черном коридоре, где почти нет света. В эти глаза лучше не смотреть. В мятых халатиках, с прокладкой в руке мадонны жадно затягиваются сигаретой. Ждут.

— Следующая!

Особенности национальной медицины: одной делают, другая смотрит. Одновременно с ужасом, с тайным восторгом. Смотрит на ноги в ажурных носочках. Стройные, гуттаперчевые, ноги красивой куклы, которая так и не успела стать женщиной.

— Дама, отвернитесь. Как не стыдно подсматривать!

О! Врач-ригорист! Лучше бы не курил!

— Вас не шокирует, что я курю? Нет? Вот и славно. А знаете, что любил повторять Люцифер перед тем, как его скинули с небес: девочка моя, греши осторожно, и тебе воздастся. Расслабься. Закрой глаза и думай о чем-нибудь приятном, к примеру, о Париже.

В тот момент, когда я снова подумала, что хочу убить, сквозь вату неслышно приоткрылась дверь.

Добро пожаловать в ад!

Все-таки сильны мы, бабы, правду о нас иностранцы говорят. Сама тогда до дома доковыляла, постирала, обед приготовила.

В квартире тишина. На столе записка: «Буду поздно». И Ликина приписка «Ася! Спасибо тебе за Васю!», в смысле, за Вадюшу.

Эх!..

Он ворвался ровно в полночь, продумав каждую мизансцену, с копеечной погремушкой в руках:

— Аська, я все понял, осознал! Пришло озарение. Пускай он будет. Я его за ручку водить стану. И мы снимем фильм: «Моя кроха и я». Такого еще не было, сплошной реализм и с минимальными затратами. Гляди, чего я тебе купил.

…Орал он несколько часов подряд. Весьма виртуозно, надо признать. Как я посмела, без его ведома! Это ведь и его ребенок… был! Не мне решать вопросы столь высокого уровня и глобального масштаба. Вот и Лика того же мнения. Идиотка! Кто? Да я, разумеется. Ведь он уже обо все договорился, всем рассказал. Они даже смету на новый фильм прикинули. Полный верняк! А жена приходит и говорит: рассосалось. Что характерно, назло ведь сделала. Чтоб побольнее.

А, в общем-то, все нормально, нормальный семейный кошмар. Все так живут. По статистике, каждый пятый супруг хочет убить свою половину. А каждый второй — чтобы она, эта половина, просто исчезла. Ап! И готово! Как кролик из шляпы. И вот что забавно, ведь действительно исчезают, а еще чаще надоевшую до колик и озноба половину просто устраняют. Физически. Операция без наркоза, где выживает сильнейший.

Остановили недавно дамочку в «опеле», а в багажнике труп муженька. Ее спрашивают, как он там оказался? А она отвечает, откуда мне знать, это его машина.

Способов ведь много, дамский ум — он короткий, но от этого не менее длинный. За примером далеко ходить не нужно. Желаете доказательств? Так вот они! Прославленная королева детектива. Агата Кристи, которая свои книжки  писала отнюдь не ради славы. Хотя, конечно, слава и деньги тоже сыграли немалую роль. Все эти Пуаро и мисс Марпл были придуманы только лишь затем, чтобы случайно не отправить первого мужа к праотцам. В интервале между ленчем и покупками.

Потому-то она и посуду никогда не мыла. Зачем? Он, родимый, сам, пухлыми ручками ровно в файф-о-клок растворял каплю «фэйри» в холодной воде. И шкрябал британским ершиком по сковородке. Качественно шкрябал, до блеска. А почему, спрашивается? Изучайте статистику, господа.

А судебная статистика гласит: ни одна жена не застрелила мужа в тот момент, когда он мыл посуду. Понимаете, ни одна! Вот! Так что английская леди была права — это действительно такое дурацкое занятие, что поневоле приходит мысль об убийстве.

Да… Мужские варианты куда банальнее. Особенно, когда они мужские лишь наполовину. К примеру, Гришка Распутин. Ну жил, приапизмом страдал, кончить не мог. Трагедия? Трагедия! А на фоне всей страны — так и вовсе катастрофа. Бабы млеют, очереди с четырех утра на прием к старцу занимают. Рогоносцы дергаются, скандалят. Бедлам, да и только. Бунт в царских покоях. И появилась таки кучка добровольцев, желающих с девяти до двенадцати совершить подвиг. Желательно, пострашнее, покровавее. В итоге дворянские низы торжественно постановили: убить сластолюбца. Убъем, и все наладится. Мы ради России готовы и пострадати.

Но вот незадача, на глобальную задачу псевдомужики вызвались — Юсупов, Пуришкевич. Возьми, да и придумай: отравить. Дамский способ какой-то. А он, зараза, пирожных почти не ест. У него от них изжога. И стреляли, и травили — живуч Распутин, дизель машин. Убийцы давно в штаны наложили, а он им из проруби пальчиком грозит: нехорошо, детушки, нехорошо малые. Всплытие показало — долго он им грозил.

То ли дело — наши бабы. Помнится, поехали на труп. Меня опера как девочку-стажерку с собой прихватили. И поспорили на бутылку «Столичной», стошнит журналисточку или не стошнит. А мне что, я так или иначе эту «Столичную» выпью, если совсем худо станет.

Приезжаем. Нормальная питерская еврейская квартира: в меру грязная, в меру с претензией. Посреди труп. Мужской. Позади него еще один — женский. На диване покачивается тетя Сара:

— Ой, Моня, да на кого ты меня покинул? Шо я без тебя делать-то буду?!

Ее спрашивают:

— А это кто там на задворках вашего семейного очага?

— А я знаю? Случайная блядь мужа. Ой, Моня! — и далее по тексту.

Я заинтересовалась, чем это она его так. Оказалось, ножом разделочным. Он даже не сопротивлялся. Сарочка ведь лучше знает, как лучше. Но ведь спроси ее, за что. Ответ окажется самым заурядным.

Или нет? Чужая душа потемки.

— А ты за что?

Не за измены. Чего уж там, сама не без греха (с кем сегодня обжималась по углам? то-то!). И не из-за денег, и даже не из-за коммунального дивана, будь он неладен. В общем, и тараканы, если подумать, здесь не причем. Пускай себе ползают. Я ведь без него не могу, без Вадюши. Уже восемнадцать лет им живу, и чем хуже мне с ним, тем сильнее чертова привязанность. Даже к врачу ходила. К психотерапевту.

Он мне:

— Только не нервничайте!

Я ему:

— Доктор, какие, к бесу, нервы! Я сдохну скоро!

Дама, не нервничайте!

М-да, у нас специалисты, послушав подобные бредни о психологической зависимости, моментально ставят диагноз: параноидальный бред. В Америке же люди на этом состояния себе делают, книжки пишут. Даже название красивое придумали: синдром Мэрилин Монро. Мало куколке при жизни было, так еще после смерти покоя не дают.

Это не бред! Это правда.

Живут на свете женщины, которые из раза в раз интуитивно выбирают не тех мужчин. Влюбляются без памяти, прирастают к ним всей кожей с мясом, намертво прирастают. Избранники в ответ снисходительно позволяют себя холить и лелеять. И вот что странно, с Монро каждый из них незаметно становится подлецом, черпая в такой суррогатной страсти особое наслаждение. Черпает, пока не надоест. А после уходит. Навсегда.

В каждом из нас сидит либо жертва, либо убийца. Монро — всегда жертва. Замкнутый круг до последнего вздоха. Загнанных лошадей на переправе не меняют! Зачем? Их просто пристреливают.

Можно ли избавиться от синдрома? Мне говорили — да. Есть один шанс из тысячи: сознательно отказаться от любимого, не видеть его, ни слышать. Выбирать только тех, с кем спокойно, тошно и неинтересно. Психологических двойников, чей запах только усиливает рвотный рефлекс.  Ничего, потошнит и перестанет. Стерпится-слюбится. Тогда и появится твой последний шанс — выжить.

Но как можно не видеть собственного мужа, если живешь с ним под одним одеялом, обстирываешь его и кормишь купленными по случаю деликатесами?! Как??? Выход только один — убить.

Убью — и легче станет. Ведь это не жизнь, а каторга. Из дома и то не выйти! Как выйду — дергаюсь. Вдруг позвонит, вдруг с ним что случится? А меня нет рядом. Да, я завишу от него — психологически, эмоционально! Ну так и что?! Да ничего… Плохо мне.

Родственники до сих пор пальцем у виска крутят: что ты нашла в этом алкоголике и бабнике. Ответить? Я в нем себя потеряла. Первое время он даже в мои сны проникал, воруя сюжеты и имена, пока они еще были. Теперь я сплю без грез и фантазий, их нет.

Сперва я сама уйти хотела, но Вадюша как чувствовал: всегда являлся ко мне небритым мессией и неторопливо спасал. Кровь льется, вода хлещет, а он спа-а-сает! Красота! После, правда, попрекал, называя Кощеем Бессмертным. Мол, в день своего рождения Кощеюшка развлекался, как хотел: вешался, травился, топился. Так и я. После очередной попытки бегства сказал: «Ася, ТУДА я тебя не отпущу. Мы с тобой теперь связаны, на вечность и еще один день». Вдруг мне действительно станет легче, если его не будет? К черту вечность, хотя бы один день прожить без него!

Люди добрые, я ада боюсь. Однажды у дверей постояла — так страшно стало. Пусть лучше он сперва на разведку сходит. Убиенные мужья, говорят, потом возвращаются. В виде духов, привидений, гуляющих саванов. Вот Вадюша все мне и расскажет. А, может быть, даже и покажет. Вопрос на засыпку: «Что вы сделаете на следующий день после того, как станете вдовой»? Ха! Соберу все его носки и вынесу на помойку. Почему носки? А не нравятся мне они. Дюже смердят! А потом я сделаю ремонт, выведу тараканов и отправлюсь в Париж. Да, господи! Если сделаю ремонт и выведу тараканов — на кой мне твой Париж! У меня здесь свой Париж будет! Вот тогда и поеду на Елисейские поля! Специально, чтобы сравнить — мой с ихним. И сказать небрежно: «Да ничего особенного! Мой лучше! Праздник, потому что. Который всегда со мной.» Но… все-таки предварительно съездить! Непременно съездить! Все-таки там французы… Все бабоньки виртуально от них млеют (впрочем, как и расейские мужички от длинноногих француженок!).

Парле ву? Парле фи!

Кто их видел, кто их знает?! Лягушек едят, на грузин похожи, только скупые, а не щедрые. Но: ах, французы! любовь моя! Париж — любовь моя!

Не-ет уж, мухи отдельно, котлеты отдельно. В Париж все поголовно влюблены не потому, что там французы, а потому что он — Париж. А французы, паразиты, пользуются тем, что в нем живут: «Мы парижане! В нас влюбляются просто на лету! А любят нас как! О, ка-ак!..»

Влюбиться легко, полюбить сложнее, привыкнуть — проще простого. Вот только как потом избавиться от этого чувства?

После свадьбы я бродила за мужем собачонкой и поскуливала: «Милый, трахни!».

И он, мимоходом раздвигал мне ноги, впрыскивая в меня свое безвкусное семя. Как в резиновую куклу, молча. Я даже сопения не удостаивалась. А спустя полчаса опять к нему подползала, ненавидя и желая.

Как хотите, это называйте — хоть любовью, хоть страстью. Суть нисколько не меняется. Это наркотик, избавление от которого означает ломку. Но одно дело, когда знаешь: все, его больше не будет, и совсем другое, когда спустя год, десять лет после реабилитации ты думаешь, что, наконец, излечилась. И тут — бац! И он вновь возникает на твоем пути: «Здравствуй, малыш, это я, твой кошмар. Иди ко мне!» И ты, бросив все, плача от радости и ненависти, ползешь к нему: наконец-то, милый, как я по тебе соскучилась.

Вот этого я и боюсь, Потому что, уходя или не уходя, все равно вернусь к нему, источнику моего существования. И либо не будет его, либо меня, либо нас двоих. Но я-то умирать не хочу, я хочу получить все, за что заплатила.

Чем?

А не ваше дело! Хотя бы жизнью того эмбриона, которого выдернули из матки и отправили на съедение абортарным кошкам. Я заплатила! Так, черт подери, выполняй этот контракт, и не в душе дело. Просто этот ад на земле я больше не в силах вытерпеть.

Ад, когда при перемене погоды пульсирует маленький сгусток внизу живота. Точнее его фантом.

Ад, когда муж возвращается со съемок, и ты разогреваешь вчерашний суп. А на полке — белый порошок. Легкое движение, борщик превращается, превращается борщик… А на второе — рыбные консервы, пролежавшие на балконе неделю. Жара. Июль. Ботулизм. А что у нас на десерт? (Сосед рецепт подсказал, милейший пьяница-интель. Вы, Настасья Николаевна, Веничку Ерофеева читали? Ну как же так! Он, знаете ли, предложил замечательный вид непредвиденной смерти. Оса в бутылке вина — укус в горло и смерть от удушья…) В коробке который день бурчит большой полосатый мух, вино подкисает в холодильнике. А я все еще не могу сложить правильную картинку в кубике моей и его жизни. Или не хочу?

Ад, когда ты просыпаешься и понимаешь, что ничего более интересного, кроме ненависти, в твоей жизни не будет. Нельзя жить дальше, когда знаешь, что тебе НЕ ПОВЕЗЛО. Так говорили древние.

— Разве это ад, Наст?

— Ад!

— Что ТЫ знаешь об аде?

Эх, поразим гостя своей эрудицией. Почти не напрягаясь, память выдает заунывную справку: «Представления об аде (противопоставляемом раю), имеющие своими предпосылками формирование понятий о дуализме небесного и подземного, светлого и мрачного миров, о душе умершего (резко противопоставляемой телу) — в сочетании с возникновением идеи загробного суда и загробного воздаяния — сравнительно позднего происхождения». И всё на одном дыхании, полузакрыв глаза.

Он все-таки поперхнулся:

— Настасья Николаевна, где вы понабрались эдакой пошлости?

— Где-где! На факультете журналистики, разумеется. Недаром сие замечательное заведение расположено в бывшем борделе. Преемственность поколений соблюдена. Первая древнейшая передала эстафету второй древнейшей, кстати сказать, не менее важной для общества. Зря, что ли, я внимательно прослушала курс лекций по зарубежной литературе? Нет! А поскольку все мы тогда были помешаны на сатанизме, то в период знакомства с дантовым адом изучали и другие литературные источники. Всегда полезно заранее узнать то место, где рано или поздно окажешься на вечном поселении, причем в весьма неплохой компании. Ух! Я для чертяк такую рекламную кампанию бы провела. Как вам, к примеру, слоган: «Ритм смерти ощути в нижнем месте». В аду, то есть. А вы о чем подумали?

— И как тебе ад господина Алигьери?

— Ты меня так спрашиваешь, будто я вернулась оттуда только что — с шоколадным загаром и массой волнующих впечатлений. Впору подружек на чашку чая собирать, разложив на столе глянцевые фотографии: «Девочки! Это что-то. Всем рекомендую. Там такие горячие парни! И неутомимые! И прыткие! Жаль, королевство маловато, разгуляться негде. Даже вечности на все про все не хватает.» Увы, оттуда живыми не возвращаются. Так что пока я пребываю в творческих раздумьях, не знаю, в отеле какого круга стоит остановиться. Рекламный проспект советует не слишком привередничать — брать то, что дают. У каждого греха свои недостатки, но мне плевать. Первый, пятый или девятый. Впрочем, может быть, я окажусь в православной преисподней, с сосущими червями и гигантскими комарами. Нас же, судя по всему, отсеивают не только по религиозному, но и по национальному признаку.

— С чего ты это взяла? Надо же так блудить, чтобы в конечном итоге заблудиться не там, где надо! Подумай, как просто и неинтересно — оказаться именно в той заднице мирозданья, в какой и предполагал, да еще предварительно изучить все туристические маршруты и затерянные тропы, узнать заранее, на что будешь обречен, и вдобавок получить страховой полис.

Ад — не просто мука вечной смерти. Это изощренная мука со множеством нюансов и полутонов. Ты хочешь, чтобы и после физической смерти все было для тебя понятно — тут черное, а там белое? Но разве так бывает, Наст? В жизни?! Тогда что говорить о смерти, которая, согласно вашим преданиям, сторожит вход в преисподнюю. Она куда как сложнее и многограннее.

— Почему же? Смерть проста и поэтому изысканна в своей простоте. Любой из нас, богатый и бедный, старый и молодой, знает, что он умрет. Знает, и, тем не менее, цепляется за соломинку: вдруг кто-нибудь уйдет раньше него. Пусть я умру, но на день позже! Хочу увидеть труп моего врага. Что же здесь сложного?

— Банальное суждение, Наст. И бессмысленное. Напоминает одну из лучших шуток падшего ангела. Шутку, которую он так любит разыгрывать в беспечных снах на изломе ночи. Ад — не что иное, как постоянная импровизация Люцифера, игра самого великого трюкача. Соло. И оно лишено всякой логики. Какая может быть логика, если на кон поставлена вечность! И кто тебе сказал, что в этой последней для тебя игре будут играть по правилам? Тем более, твоим? Думаешь, оказавшись ТАМ, без опыта, связей и веры, напичканная теологическими бреднями, сразу решишь все свои проблемы? Хотя бы ненадолго, хотя бы на вечность? Ага, конечно! Кто даст тебе гарантию, что ты вообще умрешь? Смерть — только иллюзия. И тогда твой личный ад — продолжение скучной бессмысленной жизни, балансирование на грани убийства и самоубийства. И так — каждый день, каждую ночь. Вдумайся, так будет ВЕЧНО. Это здесь завтра может быть лучше, чем вчера. Послезавтра — веселее. В аду же — никогда! Все расписано на сотни тысяч дней вперед. И еще на столько же. Не хочешь? А кого, собственно, волнуют желания еще не старой, но уже уставшей, женщины? Даже тебе на них, похоже, плевать…

Серый гость замолчал в зеркало, где уже давно не отражалось ничего, кроме осколков моей жизни. Лицо, бесстрастное и неподвижное (серое! серое!), вдруг изменилось.

Так меняются человеческие черты накануне перемен или фатальных разрывов; когда балансируешь на невидимой грани и понимаешь, что еще чуть-чуть, и… И упадешь… Нет, не в бездну, а в бездонную кроличью нору. И на твои белые накрахмаленные панталоны брызнет алый клюквенный сок. (Ой, кр-расота! Стр-рашная сила!)

Так меняются лица любимых за минуту до пробуждения. Целуешь его в изгиб сонного рта, пытаясь удержать последнее мгновение близости: вот он еще принадлежит тебе, только тебе, но, проснувшись, он в лучшем случае выберет себя, в худшем — пудовый багаж с черно-белой биркой «ЖИЗНЬ». И все снова пойдет по-прежнему. (Ой, снова кр-расота!)

— Хочешь, паузу? — он точно угадал спазм ночной тоски, сплетенный с ночным дождем. Вкрадчиво включил телевизор, по-домашнему нажав серой лапой на старенький пульт.

 Этого фильма я не видела уже лет десять. Все артисты давно отошли в мир иной, не получив за скандальную постановку и ломаного гроша. Что уж говорить о государственных наградах. После скандала и перемывания косточек картину положили на полку закрытого фонда. До лучших времен. И автор пьесы, сумасшедший серб, так и не стал Нобелевским лауреатом. Ловец чужих снов — сознательно остался на задворках престижной премии. Единственное, что ему позволили, — выпить стакан хорошего коньяка перед сотнями телекамер.  

Пьесу поставили только один раз, у нас. Тогда мы сочувствовали сербам, и фильм  сочли хорошей идеологической поддержкой. В сравнении с ним «Последнее искушение Христа» или же «Житие Брайана» — детский лепет. И дело здесь совсем не в ереси. А в том, что старая пленка выжигала судьбы и имена, оставляя лиловые дыры. Фильм-убийца, шедевр, которого мы все боялись. Десять лет — и  все изменилось. Сегодня страх иной. В нашем 2018 году боятся не удушья и душевных разломов, боятся оказаться не такими, как все.

Экран вспыхнул в тот момент, когда принцесса АТЕХ, заглянув в матовое зеркало, увидела кладбище, заросшее жухлой травой.

По влажной после дождя земле ползали костяные черви, ища себе новое прибежище.

Атех, морщась от гнили и липкого запаха акаций, с трудом пробиралась по лабиринту полустертых имен. Пирамиды гробов рассыпались от шелеста ее платья, превращаясь в зеркальную пыль.

Посреди кладбища, у единственной, не тронутой временем и человеческой совестью, могилы сидели трое. Серый, черный и безликий. Они старательно вдыхали горькие, пропитанные никотином, слова, и так же старательно не замечали близмигающей телекамеры.

Еще один исторический мазок — и размытый разговор будет закончен.

И тогда вне всякого сценария и мужской логики Серый сложил дудочкой губы и со свистом втянул в себя гибкую фразу:

— Здесь сходятся границы трех загробных миров: огненное государство Сатаны с девятью кругами христианского ада, с троном Люцифера и знаменами владыки тьмы, исламский ад с царством ледяных мук Иблиса и область гевары с левой стороны от Храма, где сидят еврейский боги зла, вожделения и голода, геенна во власти Асмодея. Эти три ада существуют отдельно, граница между ними пропахана железным плугом, и никому не позволено ее переходить. Правда, эти три ада вы представляете неправильно, потому что у вас нет опыта…

— Да, ты прав, у них действительно нет опыта и веры. — Черный задумчиво баюкал юркие, словно ящерицы, сны на огромной ладони.

— Они ничего не знают и искренне заблуждаются в своем незнании. В еврейском аду корчатся не евреи. Там из века в век горят лишь арабы и христиане. Точно так же и в христианском пекле нет христиан — в огонь там попадают магометане и дети Давида. В магометанском аду страдают только христиане и евреи, ни одного турка и араба там нет и не будет.

Безликий выпустил в траву чеширскую улыбку:

— А теперь представьте себе исламское небо над адом, в котором внезапно окажется обезумевший от страха христианин! Вместо Люцифера он встретит там Иблиса, ненавидящего огонь, и пройдет по ледяному насту времени, навстречу…

Навстречу чему?

Титрам, разумеется. Титры полагаются в конце каждого фильма. И не только фильма.

Мы выключили телевизор и выжидающе уставились друг на друга.

Три часа ночи. Коньяк выпит. Мужа нет. Пора бы, как говорится, и к делу.

Ликвидатор понимающе кивнул, и торжественно перешел к единственной проблеме, абсолютно нас не волнующей:

— Так вы на тараканов жалуетесь?         

— Жалуюсь! Меня все устраивает в этой жизни, кроме тараканов.   

— Предлагаю замечательное радикальное средство. Таблетки-супер, избавляющие вас от насекомых всего за несколько часов. Быстро. Просто. Эффективно. Навсегда. Запатентованный яд, убивающий любую назойливую живность. ЛЮБУЮ!

Достал из портфеля аккуратную коробочку.

М-да, дизайн «Виагры» просто отдыхает. В упаковке две капсулы: розовая и голубая. На каждой витиеватая надпись: «Применять согласно способу применения».

— Объясняю принцип. Розовая — для самок, голубая — для самцов. Слегка смачиваешь в подслащенной воде и кладешь на блюдце. Ловушка готова. Таракан, почуяв приманку, бежит к пилюле, заражается сам и, тем самым, заражает сородичей. Понятно? Нет? Какая все-таки бестолочь, хоть и умная! Ну, семья у таракана есть? Есть! Он с ней общается, с семьей? И общается тесно. То же самое и происходит и с тараканихой. Она тоже общается со своими сородичами. Всякой твари должно быть по паре. То-то же. Процесс происходит сам собой, несколько тактильно-поступательных движений — и в дамках. Остальное — уже детали. Утром только и останется, что взять веник и вымести рыжие трупики. Они жили долго и счастливо, и умерли в один день. Гарантия — полгода, после требуется повторить. Для профилактики. Берешь?

— Беру!

— Сколько?

— ВСЕ!

— Вот разговор деловых людей. На! Бери…

У дверей обернулся:

— Кстати… Так, для сведения. Мо-о… может, пригодится. На людей они не то чтобы не действуют, но… Конечно, сильный яд, но, прежде всего, для членистоногих. Человек проглотит и даже не заметит. Сперва. Следов в организме не оставляет. Рассасывается моментально. Смерть наступает спустя несколько часов, в силу вполне естественных причин. Перед употреблением лучше растворить в алкоголе. Для верности. Впрочем, на человека, как я уже сказал, не действует. Так что ни о чем не думай… ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО… Ты поняла, НАСТ?

Я поняла. Правильно поняла.

Ушел. А я осталась. С таблетками в одной руке, и с пустым стаканом в другой. Еще целый час. Еще можно подумать и решить.

Иметь или не иметь.

Леди Винтер, а что вы всыпали в бокальчик?

После узнаешь, после…

ИНТЕРМЕДИЯ

Из точки А в точку Б вышел Х. Ему навстречу — из точки Б в точку А направился У. Вопрос: почему они не встретились? Ответ: потому что не  судьба.

Ненавижу это слово. Судьбе люди уделяют слишком много времени, и чересчур много внимания. Чуть что, и замечательное оправдание готово. Не судьба. Не получилось, не сошлось, не срослось.

Вот и у меня сегодня не получилось. Проект века благополучно канул в Лету. Буль-буль, только пузырики пошли. И все — оставь надежду всяк сюда входящий.

Как он, спонсор доморощенный, сказал: «Не суетись, парниша, снимай свое порно и гляди задорно. Голых девок любят все. Такое жесткое время, дорогой!».

И то правда! Кому нужны сегодня мелодрамы высокого уровне? Да и не мелодрамы даже, а истории любви? Это лет восемнадцать назад народ заливался слезами, вспоминая о том, как умели любить великие. С размахом, с изюминкой, надрывом. Сейчас гораздо проще и безопаснее присоединить проводки к вискам и паху, включить видео и… наслаждаться.

Блин, да чем наслаждаться?!

Кусками подмакияженной потной плоти, профессиональными подвываниями и косым взглядом исподлобья: «О! Тебе нравиться, как я ЭТО делаю, тебе нравится, чем я ЭТО делаю, тебе нравиться, с кем я ЭТО делаю. Да?» ДА! И белесый фонтан — крупно. Фонтанчик. Бахчисарайский… Суррогат в натуре.

Ну и кому сегодня нужна любовь? Может быть, только нашему догу со съемочной площадки, мраморному и усталому, похожему на изношенный рваный башмак. Смотрит, собака, будто просит о чем… Щен, какой же ты глупый! Нашел чем на жизнь зарабатывать! Впрочем, чем ему еще зарабатывать? Родословной? Когда Аське о нем рассказал, она посмотрела на меня, словно на умалишенного и… промолчала. Но как промолчала! Что-что, а молчать моя женушка умеет. Профессиональная выучка. Молчать и слушать, молчать и слушать. Но если заведется — не остановить. Тайфун «Настасья»! Слышали? Нет? Ваше счастье. Встретив, лучше переждать. Одному. В сторонке.

Так! Надо все-таки выпить, а то ведь по легенде у меня очередной сабантуйчик. С ритуальными танцами, обжиманцами и любимыми песнями работников отечественной порнографии: «Ура! Ура! Меня ведут вводить. В курс дела». Два часа ночи, а еще ни в одном глазу. Сперва съемки, потом эта деловая встреча в кабаке. И ни секунды на расслабон, нельзя, пока нельзя. После. Попробуй, приди домой трезвым, ведь вообразит бог знает что!

Это ведь раньше, звоню по телефону. Говорю: «Занят! Срочное дело! Буду утром!» А она: «Дело, да? Уже нажрался, да? Сволочь, да?» И как почувствовала? Только по запаху! Блин, что у нас за телефон такой, с запахом!

А теперь все наоборот. Приди трезвым — истерику закатит. Ей со мной с пьяным спокойнее, комфортнее, суше. Вон и Лика туда же: я, говорит, тебя такого боюсь. Лучше хлебни.

Хлебну! Назло! Вам, бабоньки, назло. Пьяным меня всякая полюбит, а ты меня настоящим попробуй. Слабо?

Эй, гарсон, человек, половой! Как там тебя! Водка есть? А пиво? А коньяк? А джин? Во времена наступили — все есть, а ничего не хочется! Значит, двести коньяку, что-нибудь на закусь и не отсвечивай.

Ага! Вот и культурная программка подоспела: все как полагается, девочки в стиле а-ля рюс, мальчики в стиле экзотик, псевдо-битлы, псевдо-Высоцкий. Все тот же суррогат. Эх, раньше здесь девочка была, Женечка, пела так, что… По-настоящему пела, сердцем, если угодно. Я, когда слышал ее «Прощальный блюз», в сторону отворачивался, чтобы никто моих глаз не видел. В горле першило. Слава Богу, нашлись люди, вытащили ее из этого бардака. Профи! Самородок! Где он теперь? И кто сказал, что таланту надо помогать?! Иногда такая помощь приобретает необратимые последствия.

Профи! Мне же этого никто не скажет. Только полный идиот, посмотрев «Большую глотку» и «Капкан для большой глотки», оценивающе поцокает языком: «О!»

А что, собственно, о? Тинто Брас, хренов! Вот тебе и «О!». Черт побери, а ведь была мечта-идея: снять фильм, хороший, нежный, без единой постельной сцены. И даже без поцелуя. А то, как в том самом анекдоте, выходишь со студии… и сразу радость со слезами на глазах: кругом лица, лица, лица. Баста! Просто он и она.

Идейка на поверхности лежала, Аська подняла и подарила в очередной момент полуссоры-полупримирения:

— А знаешь, почему люди расстаются?

— Почему?

— Потому, что больше не могут быть ВМЕСТЕ. Рядом, сколько угодно, а вместе — нет.

Мне даже сон приснился, вещий. Открываю дверь — круглый стол. За столом несколько человек. Нагая женщина на огромном звере. Председатель в черном капюшоне.

Меня спрашивают:

— Вы анкету заполнили?

Тупо шевелю языком:

— Какую такую анкету?

— О приеме на работу. Мы предлагаем выгодный контракт, на ОЧЕНЬ длительный срок. Какие условия вас устроят? Хотите женщин, денег, власти? Хотите славу и  неоновую вывеску в придачу?

— Хочу ФИЛЬМ!

— А что взамен можете?

— А что надо?

— Душу.

— Легко! Возьмите!

— Не вашу, милейший, женскую. У них кислотно-щелочной баланс другой.

— Да ради Бога! Берите любую! Не жалко! ФИЛЬМ дайте снять!

Смеются: теперь ты наш! наш! наш!

Проснулся и поверил — все смогу. Но, видно, что-то там не сложилось, не нашлось души, способной за меня отправится, куда только попрошу. Не нашлось.

А ФИЛЬМ? Что фильм… Он не коммерческий, а, следовательно, не имеет никаких шансов на рождение. Жаль. Со времен «9 1/2 недель» и еще нескольких пристойных love-story, мировой кинематограф так ничего не создал. Отечественный, тем более. И не в деньгах тут дело, хотя и в них, если подумаешь, тоже. Царь Никита давно узурпировал изменчивый мир cinema. Усатый, постаревший секс-символ сам решает, кому и что снимать. В смысле, кино. Учебники, интернетные интервью, советы молодым да ранним. Классической любовной сценой считается та самая, из бесконечного цикла двадцатилетней давности — «он русский, и этим все сказано».

 Герой смотрит на героиню. Героиня медленно раздевается. Герой смотрит. Героиня, наконец, разделась.

А что же наш герой, русский по крови? Герой — в глубоком обмороке.

Вот тебе и современная трактовка примерка эро-о-отического костюма.

Ох, Джулия, ты бы его хоть погладила!

Эротические костюмы примерять больше не хочу, надоело. Тошнит. Вид одетой женщины возбуждает гораздо больше, чем мини-бикини современных европейских кутюрье. И снимать буду не порно, а ФИЛЬМ. У меня уже сценарий готов, эдакая циничная история любви, бабы точно будут рыдать, мужики материться. Все, как и полагается. В основе — письма. Чужие. Не ко мне, не мои. Сам не умею. Трахать, пожалуйста, а вот… любви не научили. Аська как-то затравленно посмотрела на меня: «Ты настолько безэмоционален, что даже элементарную глупость совершить не можешь».

Ан нет! Могу, оказывается, могу. Как еще назвать то, что я собирался сделать: снять фильм про собственную жену. Анатомию чувств. Разложить супружескую измену по кадрикам и дублям. Дойти до кульминации, чтобы потом в темном зале понять, зачем она это сделала.

Если бы она об этом узнала, точно бы убила. Но ведь узнала бы… Ту трещину так и не склеить, ни «Момент», ни «Спрут» нашему браку не помогут. Я же вижу, как лицо у нее меняется, когда к книжной полке подходит. ЕГО книг она никогда не читает. Легче бритвой по сердцу провести… А тут такой подвох, родной муженек выкинул фортель.

На вот тебе.

За что?

А за то! Сама знаешь! Но, видно, есть бог или, может быть, черт, не дали…

— Здесь свободно? 

Молчу. Многозначительно. Добро б еще, ночная бабочка прилетела на мягкий коньячок и «Мальборо». А тут мужичонка, весь в сером, гнилостный какой-то, пух пучками на шишковатой голове, глаз мутный. С пивом в руке и портфелем под мышкой.

— Здесь свободно?

Что с ним поделаешь, да и одному пить как-то не пристало. Я ведь не алкоголик, я бытовой пьяница! Прошу не путать.

— Пожалуйста.

Изображать вежливость гораздо легче, чем быть просто вежливым. В конце концов, пускай мужичок пивка попьет в компании расейского Тинто Браса, будет потом, что вспомнить на старости лет. Времени у меня еще много, раньше четырех домой заявляться бессмысленно. Весь сценарий поломаю.

— Вы не торопитесь? — голос хриплый, бархатный. Ему бы по телефону дамочек соблазнять. Дамочки сами бы в штабеля укладывались, с удовольствием раздвигая пухлые ножки. Тьфу! Договорились же, о порно — ни слова. А почему его так интересуют мои планы?

— Нет. Некуда мне торопиться. Сижу пью, напряжение снимаю. Встреча неудачная оказалась. Хотелось жизнь переменить, да не получилось. Жаль. Отчаянно жаль.

Он улыбнулся:

— Вы и отчаявшийся? Судя по всему, этот отчаявшийся человек чувствует себя вполне нормально. По крайней мере, выглядите вы, как вполне преуспевающий бизнесмен среднего достатка. Неплохой костюм, сотовый телефон, очки в золотой оправе. Не хватает только одной детали, чтобы образ казался завершенным.

— Какой же?

— Обручального кольца. Женаты?

Блин! Ну почему все хорошие посиделки рано или поздно кончаются именно этим: выяснением моего семейного положения?! Причем неважно, пью я с товарищами по цеху или случайной женщиной. В первом случае разговоры крутятся вокруг банальной ситуации: «Возвращается муж из командировки». Что за мазохизм такой, выяснять, у кого рога круче?! Во втором все гораздо проще и скучнее: «А вот здесь мы поставим шкаф! Кстати, а ты с ней спишь?» Какое вам всем дело до того, чье имя записано у меня в паспорте в графе «Семейное положение» и с кем я сплю! Вам какое дело?

— В общем-то, женат.

Сам-то я понял, что сказал?! Гениальная формулировка. А ведь действительно, так оно и есть. В общем-то. Иначе как назвать это существование вдвоем. Существование, где ненависти и усталости ровно пополам. Ни вместе, ни рядом. Каждый сам по себе.

Восемнадцать лет, из которых можно смело вычеркнуть три года. Это когда она ушла, и все покатилось по наклонной. Вверх по лестнице, ведущей вниз. Аборта она ни мне, ни себе не простила. Лику и ту вроде бы приняла, а дурацкую погремушку нет. Дурак, что сразу не понял. А чего тут понимать? Приходишь домой, жена на месте, чужих следов в квартире не наблюдается. Чисто. А как именно день провела, мое какое дело. Я выше ревности, ревность — абстракция. Да и кого она заинтересует, даже если и друзьям показать ее нельзя. Маленькая ишо-о! Ни шарма, ни лоска. Только собачья преданность и слезы ревности в близоруких глазах. Только?

Первый укол — тогда, ночью. В первый раз отстранилась. По-кошачьи. Зрачки расширены:

— Слушай, а ты никогда не думал, что я могу тебя разлюбить?

— Ты? МЕНЯ!

— А если я, предположим, люблю другого.

— Предположим, люби.

— Тебе все равно?

— Неприятно, но… Твои чувства. Твои проблемы.

Угу, ее, как же. То, что это МОИ проблемы, стало понятно чуть позже. И ведь есть масса баб, которые давно себя предали. За бутылку и разговор с мужиком готовы влачить… Готовы влачить все, что угодно. Но это бабы. Есть еще бляди. Есть еще стервы.

Она — стерва. Моя стерва, которая предала МЕНЯ, но совсем по-другому. По-женски. Виртуозно. Специально момент подобрала, чтоб побольнее… У меня съемки сорвались, из института поперли. Денег ни копейки. В холодильнике пусто. Прихожу — на столе записка. «Ухожу». И все. Ни подписи, ни даты.

Опаньки! Приехали. Конечная остановка — всем выходить. Она и вышла.

И вот тут-то никому не скажу, а тебе признаюсь. Плохо мне стало. Да какое там плохо — кранты! До того доходило, что, проснувшись, по постели рукой шарил. Глаз не открывал. Вдруг вернулась, вдруг рядом? Смешно, да? Обхохочешься! Животики надорвешь. Вот ведь история: любить не люблю, а жить без нее не живу. Кто бы объяснил сей замысловатый парадокс. А чего объяснять — ЭТО мое. МОЯ! СОБСТВЕННОСТЬ! Я ее сам для себя сделал, именно такой, как надо мне. Она от и до прошла курс моей дрессировки.

Еще до женитьбы отвез ее зимой на дачу и запер вместе с щенком. У щенка понос. Дров нет. Газа осталось ровно на три дня. Интересно было, выживет или нет. Через три дня вернулся. В доме чисто, щенок хвостом виляет, она на табуретке статуэткой сидит, последнюю сигарету докуривает. Молчит. Потом встала и такую оплеуху мне залепила! А я подумал: м-да, вот с этим материалом можно работать!

И ведь работал. Ну да, волочился, пил, деньги в дом не нес. Но все ТАК живут. Правила семейного кошмара придумали не мы, и не нам их менять.

А она изменила. МНЕ. Нам. Ни с того, ни с сего, возьми да уйди. И ладно бы сама по себе ушла, так нет. Не сама по себе… И ни с того, ни с сего. Ты слышал когда-нибудь рев марала в городской среде, в пустой холостяцкой квартире? Что ж, ты многое потерял.

Рев был тогда, когда я эти письма нашел. Стилистка! Литераторша! Стерва! Компьютерная вязь с ее придыханием и интонациями. Сценарий на двоих, сыгранный взахлеб. Лучше бы он просто ее трахнул!

Читать — одно. Увидеть — совсем другое.

Супермаркеты «24 часа» придумали исключительно для любовников. Где еще мужчина с шиком может потратить деньги на эксклюзивный продуктовый набор перед тем, как уложить женщину в постель?

Только там. Она капризно тыкает наманикюренным пальчиком в изысканные вина, мудреные деликатесы. Хочу это, это, это. Потом, опомнившись: шучу, милый, я так тебя хочу!

А как?

Беспрецедентно!

Все (да все ли?) упаковывается в фирменный пакет: «Будем рады, если…» Не радуйтесь, ребята, просто завидуйте! Влюбленная пара — такая банальная редкость.

Вот в эдаком универсаме-супермакете я ее и встретил. Свободную и счастливую. Классический любовный треугольник: муж пришел в магазин за сосисками, а тут его бывшая жена выбирает крабы. Точнее, их выбирают за нее. Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы! И она, кроме чертовых морепродуктов, ничегошеньки вокруг себя не видит. Все ее счастье сконцентрировалось в сером прилавке, насквозь провонявшем экзотической рыбой «юй» и корейскими салатами. Счастливая идиотка!

Ася, ау! Оглянись! Это я, твой кошмар. Пройдет немного времени, и ты вернешься. Людям не свойственно помнить хорошее, они запоминают лишь то зло, которое уже попробовали.

Он хороший, да? Он любит тебя, да? И ты его любишь, да? Тогда все прекрасно!

Прекрасно для меня. Потому что ни одна истинная любовь не длилась вечно. Единственное правило, в котором не бывает исключений.

Слишком высока планка, слишком много воспоминаний, связанных с той, прошлой, жизнью. Да, Асенька, тот самый багаж. Чемодан без ручки, который нести тяжело и бросить жалко. Вечно любить можно лишь на бумаге, постоянно стирая прошлое и придумывая будущее на двоих. В реальной жизни ничего стереть не получится. Кто ты для него? Мимолетное увлечение? Угар? Любимая женщина? Единственная?

Вот уж нет. Хочешь гарантию того, что ты ко мне все равно вернешься? Да вот же она, у него на пальце. Гладкая, золотая. Именно она рано или поздно разведет вас в разные стороны. Осенний марафон, Асенька, не так ли?

Ну что ж, тогда помарафоним. Расскажи, детка, как ты его провожаешь после интимного ужина и сладких объятий?! Легким поцелуем или, напротив, надрывным: «Н.Е. привет!»

Что ты делаешь после того, как стихают шаги на лестнице?

До слез рассматриваешь неоновые вывески в раскрытом окне?

Вспоминаешь об ЭТОМ до сладкой судороги внизу живота?

Или, наглотавшись снотворного, с горечью забываешь о боли: об этом я подумаю завтра!

Ты ведь даже ТУДА позвонить не можешь, там чужая территория. Не твоя. Мне можешь. И позвонишь. Потому что больше всего на свете ненавидишь тупики, где тебя не ждут. А там тупик. Там тебе нет места. Ты вернешься, поскольку прекрасно знаешь — я тебя жду.

А пока, пусть, кради мгновения иллюзорного счастья, слушай то, что тебе говорят, глотай красивые слова. Тебе ведь их никто никогда не говорил. Бери чужое, маленькая воровка, искренне поверившая в призрак. С тобой я разберусь после. Сейчас у меня другие проблемы.

Что делать, если потерпел крушение в тоннеле любви?

Ты можешь набить ему морду. Или пройти мимо, сквозь зубы не подавая руки. Или же затесаться в рекламную распродажу кухонной утвари. Там предоставят уникальный шанс резать морковку или взбивать яйца металлическим венчиком. Яйца от этого лучше не станут, зато у тебя будет вид человека, который знает, что делает. И в тот момент, когда фирменный гоголь-моголь был почти готов, я увидел в толпе ее глаза. Слепые. Обреченные. Мне стало легче, потому что ей было плохо.

— Она вернулась?

— Вернулась. Только не ко мне, и не к себе. В никуда. Первое время срывалась, бежала к телефону, словно тот от прикосновения мог внезапно проснуться. Он молчал. Потом перестала. Он по-прежнему молчал. Так что теперь у нас все нормально. Почти.

…Почти, за исключением одного нюанса.  Она меня убить хочет.

Вот тебе и о-па! Вот тебе и инстинкт. Основной. Но в условиях российского менталитета. Где вы видели среди стогов и водочных разливов бесстрастную Шарон Стоун? Здесь такие просто не растут. У нас они мутируют. У нас другие сценарии в ходу. В восьмидесяти процентах случаев сначала порешат, а потом, протрезвев, задумаются: «Ё-мое, что ж я сделал-то?»

А то! Ничего особенного, человечка загубил. За стакан, за слово грубое или же кошелек с тремя полушками. Но это, господа хорошие, только восемьдесят процентов. Это бытовуха.

Остаются еще двадцать. И вот тут полный эксклюзив! Второго такого преступления вы больше нигде не найдете. Вы мне тут, не надо нам, как говаривал один неглупый человек. Правильно говорил, чем непонятнее, тем умнее. Пойди пойми, за что она меня на тот свет отправить хочет?

Вообще, конечно, полный идиотизм. Живут двое. Давно живут. Больше молчат, чем разговаривают, но… живут же. И тут казус: законная жена задумала злодейство. И не просто злодейство, преступление! Душегубка! Да что там задумала, чуть уже не убила, но… Но не доказать: трупа, то есть меня, мертвого, нет. Живой я! Значит, нет и состава преступления.

Предъявите сначала труп, а потом пишите заявление.

Ребятушки, милые, да как же я вам его предъявлю?! Она ведь только хочет.

Менты ржут. Мужик, тебе хорошо, баба горячая-ласковая досталась. Хочет! А ты заявление на нее. Нехорошо получается. Совсем ты, мужик, отвык от жизни на своих сценических площадках, евро-порно снимаючи. Позиция номер 234, дубль 25, мастурбирующих, не занятых в кадре, просим покинуть площадку. Вот она у тебя недо…вольна, вот она и хочет. Уестестви! Какие тогда проблемы?

Большие проблемы.

Я ведь понятия не имею, что в ее голову придет, что она еще выкинет. Прихожу домой, а на столе книжка лежит: «Мыловарение в домашних условиях». Открываю. Читаю:

«Суть мыловарения заключается в растворении жира в едкой щелочи. Но просто растворить жир в щелочи недостаточно. Делать это нужно, соблюдая определенные пропорции и температурный режим, а также, добавляя в смесь специальные отверждающие вещества. Хитростям этого процесса и посвящена наша брошюра». А рядом с этой, блин, брошюрой — газета. Желтым цветом подчеркнуто:

«Наш специальный корреспондент сообщает. Вчера в штате Техас было совершено еще одно зверское преступление. Тридцатилетняя женщина после юбилейного заседания клуба феминисток зверски убила мужа. После, перед сном, она зверски и хладнокровно растворила тело супруга в чане с щелочью. Только по счастливой (!) случайности, останки несчастного были вовремя обнаружены бдительными соседями. На вопрос, почему она это сделала, миссис Джорджиа ответила: » Все эти годы он подавлял мое либидо!»

Откуда я знаю, может я тоже давлю на чье-нибудь либидо! Профессия у меня такая, на либидо давить! Но дальше — хуже:

 «По предназначению мыла делят на три вида: хозяйственное, туалетное и специальное».

Спрашивается, а меня в какой разряд записали, а? Я бы, конечно, предпочел туалетное. Оно душистее и вообще…

Авторы бестселлера тоже с согласны с таким утверждением: «Особо ЖЕСТКИЕ требования предъявляются к туалетным мылам, поскольку туалетное мыло, прежде всего, предназначается для мытья лица и паховых областей».

Довольно милое вступление, не так ли? И это только начало!

«Что необходимо иметь для работы?

ПОМЕЩЕНИЕ. Заниматься мыловарением в квартире или доме невозможно из-за появления дурного запаха. Поэтому варку лучше всего устроить в отдельном сарае, или прямо на улице (дорогая, тебе дача не подойдет?).

ВАРОЧНЫЙ КОТЕЛ. Лучше чугунный. Объем его целиком зависит от Ваших потребностей (во мне восемьдесят кг с хвостиком: где найти такую посуду?).

ЩЕЛОЧЬ. Ниже описан способ получения его из печной золы.

ОТХОДЫ ЖИВОТНОВОДСТВА: кости, жир, тук с внутренних органов. Лучше всего использовать бараний жир, но также годится свиной или говяжий.

 ФОРМОВОЧНЫЙ ЯЩИК…»

Так что немного смекалки, терпения и подсобных инструментов — и ваше мыло готово!

«Если вы разработаете свои «фирменные» рецепты, не забудьте ими поделиться с нами. Ждем ваших писем.»

Ничего себе фирменный рецепт: как лучше растворить мужа в щелочи и приготовить из него большой брусок душистого зеленого мыла! надо, надо умываться…

Понятно,  что так просто я ей не дамся, но ведь мужскую бдительность можно запросто усыпить.

Я ночь не спал, себя караулил.

Наутро женушка говорит:

— Милый, поедем на дачу? А? Там сейчас хорошо!

Это кому там будет хорошо? Мне или ей? Нет уж. Не дождетесь!

На следующий день у нее новая книжка появилась: «Отравляющие вещества».

Она еще издевается!

Тут я не выдержал. Спрашиваю:

— Зачем?

— В порядке повышения образованности. Ты же меня стесняешься, а так я стану умной, и тебе со мной интересно будет!

Да уж, не соскучишься. Настолько мне весело и вольготно стало, что я позвонил Горькушкину, он у нас химик, как по призванию, так и по диплому. Когда-то Горькушкин по спецзаказу делал шпанские мушки, остатки мы потом девчонкам знакомым скармливали. Эффект ошеломляющий! Потом он слегка изменил профиль деятельности, поставив бизнес на более широкую ногу. Теперь он мне спермозаменитель по сходной цене доставляет. На экране очень хорошо смотрится. Натурально. Да и актеры не жалуются, поскольку горькушкинские натурпродукты обладают еще и противовоспалительным эффектом. После съемок все ссадины и порезы заживают в момент. При нашей работе — это важно. То, что снижает риск, — дополнительный плюс.

Итак, звоню. Горькушкин как всегда у институтской тяги химические шедевры создает: там булькает, там взрывается, в общем, работа на месте явно не стоит. Работа кипит.

И вот тут-то я понял весь идиотизм ситуации. Это как в метро голым прийти. Во сне. Все глазеют, все видят твое причинное место и понимающе молчат: у каждого свои недостатки. Так что впору легенду изобретать. И после долгих хождений вокруг да около, сценарных экивоков, я невзначай его спрашиваю:

— Слушай, а в домашних условиях можно приготовить яд, практически не оставляющий никаких следов? Чтоб ни один эксперт не заподозрил подвоха?

В ответ рычание:

— Вы что, ребята, издеваетесь? Неделю назад твоя Настя звонила, то же самое спрашивала.

— Ну а ты? — холодею я.

— Сказал, что можно.

— И только?

— Да нет, еще и показал. Она материал для статьи собирала. О семейных трагедиях. Слушай, старичок, жуткие у вас вещи творятся.

— У нас???

— У богемы. И чего вам просто не живется, не дышится, не любится. Ты вот со спермой уже который год экспериментируешь, жена откровенной дурью мается. Жили бы как все.

Как все, мы не можем. Не умеем, да и, пожалуй, не хотим. Мы даже отпуска проводим вместе, не давая друг другу шанса отдохнуть по-человечески. Мучиться, так рядом. Ночью лежим на коммунальном нашем диване и прислушиваемся к раздельному дыханию. Как я ненавижу ее в тот момент. И как, должно быть, ненавидит меня она.

И хуже всего осознавать, что так пройдет еще несколько лет, и будет поздно что-либо изменить. Как изменить?

Господи, пусть ее просто не будет! А, господи, что тебе стоит?! Ты же всемогущий. Давай так: я проснусь, а ее рядом нет. И пусть мне это будет безразлично. Совсем. Не больно, не горько, никак. Это все, о чем я тебя прошу, слышишь, меня, господи? Ведь отравит она меня, а я и не замечу. Не зря же к Горькушкину обратилась, значит, совсем невмоготу стало. Боже, я еще нужен тебе? Может, я тебе на что сгожусь?

Может, и сгодишься…

— Кстати, а препарат, который ты для нее сварганил, препарат где?

— У нее, вестимо. Ребята, а чо, у вас происходит, а? Я что-то не то сделал?

Правильно говорят, святая простота хуже простаты. Ну и где я теперь тот пузырек найду?

Где, где? В желудке. Собственном, между прочим.

Надеюсь, она предварительно содержимое флакончика хоть растворит в каком-нибудь борщике. Хоть поем напоследок. С аппетитом камикадзе, раздумавшим совершить свой последний подвиг.

Не знаю, что она еще может придумать. В чужую голову ведь не влезешь, тем более, голову собственной жены.

А, может быть… упредить удар? Самому. Она же все равно со мной мучается, а так я ее вроде бы и избавлю от всего. Не больно. Легко. Просто. И с фильмом тогда не будет никакого скандала. Я ведь все равно его сниму. За обработку сценария сущие копейки заплатил, зачем платить, если он уже написан. Написан профи. Только профи об этом не знает. Почему нельзя читать чужие письма? Почему, почему? Потому что нельзя! И не то чтобы меня особо волновали вопросы морали, но… Предугадать реакцию разъяренной женщины невозможно.

Что сделает моя жена, если прочитает этот сценарий, даже представить страшно. Вот тогда точно убьет. Ни перед чем не остановится.

Нет, самому страшно. В состоянии аффекта — еще куда ни шло. Но сознательно… Не могу. И главное, я не могу с ней, и не могу без нее.  Это как воздуха лишиться. Впрочем, был бы противогаз под рукой.  Один раз почти что его примерил. В ванной тогда закрылась, а за дверью — полная тишина. Дверь я выломал, когда  она уже  плавала в кровище. И мне бы в сторонку отойти, не заметить. Вот выход-то. Я тут ни при чем, я за хлебушком бегал, меня тут не было. Она САМА! Не виноватый я, не виноватый. Да кто винит-то? Всем все равно. Это ад на двоих. На нее и на меня. Остальным и дела нет, что происходит за нашей маленькой дверью. В каждом шкафу свой скелет, так что давайте не будем хвастаться, у кого он симпатишней.

Но, допустим, не будет ее. Явится черт или бог, или, в крайнем случае, судьба. Просыпаешься, а ее нет. День, два, всегда. Свобода? Свобода. Но кому она нужна, если привык к другому? Я завишу от этой стервы гораздо больше, чем она от меня. Привычка сильнее любви, сильнее ненависти и страсти. Привычка — наше второе я.

Конечно, если она исчезнет, мне станет легче. Это как попробовать черную икру в дорогом ресторане, после многодневной голодовки.

Но… Сколько можно есть черную икру без хлеба, нюхать розы и французский парфюм?! Можно мне немного дерьма, для разнообразия? Для воспоминаний. Хочу освежить в памяти, как мне было плохо. И еще. Сегодня я могу пойти или не пойти домой, зная, что она там. Пусть убого, но этот путь я выбираю сам. А если выберут за меня? Ведь тогда я уже ничего не смогу исправить. И вот это уже будет сродни аду, когда  просыпаешься и понимаешь, что НИЧЕГО исправить нельзя. Только в  любимой песни поется: «Эту ошибку можно исправить, если захочешь сам». А вдруг захочу? И тут голос с небес : поздно, батенька, поздно. Нет ничего горче, чем ощущение несбывшегося. А у нас многое не сбылось. И не сбудется.

Но пока у нас есть шанс. Начать все с чистого листа.

Запутано? Впрочем, где вы найдете простые отношения между двумя людьми — мужчиной и женщиной? Так не бывает. Что мне делать, господи, ждать, когда меня отправят на тот свет или же самому хотя бы раз в жизни совершить мужественный поступок? Избавить ее от всего и, тем самым, подписать себе приговор? Что выбрать: белое или черное? Подскажи!!!

 Черт побери, лучше бы она меня тогда отравила!

Тебе хорошо. Ты пиво пьешь и смотришь на меня, как на идиота. Ты спрятался  в своем сером цвете, и поэтому абсолютно спокоен. Хладнокровие и отсутствие эмоций — вот твои спутники. Твой мирок узок, и ты этим доволен. Размеренный ритм жизни, каждый день одно и то же — чай, телевизор, прогулка. Я завидую тебе, потому что ты не знаешь, что такое ад.

Что может быть противнее, чем ненависть к самому себе?

СОЛО

Нет ничего печальней, чем старый гомик с насморком.

Я, конечно, не гомик. Но насморк у меня есть. Это то немногое, что у меня еще осталось. Насморк, геморрой, радикулит и жуткая аллергия. Все хроническое. Все неизлечимо. Пока. Нет, при наличии денег, связей, свободного времени и хороших врачей — я еще смогу поправиться и, как говорится в рекламных проспектах, вести полноценную и счастливую жизнь. Но… Личного времени почти не остается, что уж говорить об остальных пунктах списка. Да еще на работе постоянные проблемы. Шеф злится, говорит, плана не выполняю. Правильно говорит, не выполняю. Так я же и не настаиваю! Где уж в моем возрасте за стахановскими рекордами угнаться. Тем более, машины нет, а, значит, нет и нужного оборота. Замкнутый круг. Шеф в пример молодых да ранних ставит: вон, кивает, Азередов плана на целую пятилетку выполнил, Асмодеев грамоту почетную получил в госсовете, а ты чего, спрашивается, мышей не гоняешь?

А у меня зуб болит. И еще я взяток не беру. Мне их, правда, никто и не дает, но все равно — принцип! Вот на такой же принцип и в поликлинике нарвался. Прихожу, вымучиваю бесконечную очередь и, наконец, вот оно — долгожданное. Кресло. Стоматолога. И нет чтобы сперва мой зуб немного посверлить, он карточку стал заполнять.

— Вы кто?

— Служба ликвидации.

— Умоляю, спасите!

А зуб кто будет спасать? Но это так, вопль страждущего в пустоту. Точнее, в городскую пустыню. Проблему-то надо решать. А проблема ой-ой-ой… Стоматолог-то людоедом на поверку оказался. Хобби у него такое. Жил себе поживал, добра наживал, в свободное от основной работы время промышлял каннибализмом и был абсолютно счастлив. И вдруг какая-то газетка, вроде бы «Криминальный калейдоскоп», опубликовала от его имени исповедь. С подробностями, все, как и полагается. Кого, как, когда. Нормальная исповедь получилась. На газетной полосе ее как следует залили кетчупом, добавили пару постановочных снимков. Тираж номера разошелся на ура. В редакцию кто только не звонил: работники правоохранительных органов, сердобольные старушки, интересующаяся молодежь и непосредственно жертвы. Каждый из них требовал своего: кто-то сатисфакции, кто-то настоящего имени героя, а кто-то его адреса.

Герой же, в свою очередь, оказался недоволен. Все не так. Неправильно. Не так он их ел, понимаете, не так! Позвонил в редакцию.

Его мягко послали.

Он позвонил еще раз.

Его опять послали, на этот раз жестче.

Каннибал растерялся. С одной стороны, впору подавать в суд за клевету, с другой — сам попадешь не туда, куда хочешь.

Что делать?

Ох, делать пришлось мне. Прихожу в редакцию, а там сдача номера.

Журналисты в поте лица в «Quake» сражаются. Рабочую тишину лишь изредка нарушает компьютерный вой и треск виртуального оружия.

Спрашиваю:

— Ребята, кто статью про людоеда писал?

Молчание.

Спрашиваю опять.

Не слышат. Работают.

Наконец, один оторвался от экрана. Бритый затылок, массивная цепь на бычьей шее, два сотовых — один слева, другой справа. М-да, золотое перо Петербурга.

— Мужик, а типа, какие проблемы? Не, писал не я, я не пишу, я редактирую. Кто автор? Так, пацанчик один, талантливый черт, в натуре. Нет, конечно, мы понимаем все трудности, которые возникли из-за публикации актуального и спорного материала. Однако вы понимаете, закон на нашей стороне, не так ли? Давайте придем к консенсусу. Без понтов.

И мы пришли.

На прощание пожал мне руку:

— Меня зовут Виктор. Ударение на последнем слоге. Будут проблемы в печати, заходи. Поможем. В натуре.

Дело-то действительно выеденного яйца не стоило. Всего за 200 у.е. Виктор (ударение на последнем слове, понял, нет?) опубликовал мой опус о тяжелых буднях российского каннибала: «Ты виноват лишь тем, что хочется мне кушать». Успех был ошеломляющим.

Ту проблему я решил, но зуб у меня от этого болеть не перестал. Правда, есть расхотелось. В общем, так всегда происходит. Куда бы я ни пришел, всюду находятся люди, у которых, в свою очередь, находится масса трудностей. И трудности нужно решать. Должность обязывает.

Поэтому у меня и кран течет, и бачок в сортире журчит на разные голоса, и в двери след от топора. Сосед за деньгами приходил, а меня дома не было. В общем, тот самый случай, когда наша служба и опасна, и трудна, и достала всех она. Нет, работу я свою люблю. Номинально, как и полагается. В обществе анонимных трудоголиков никогда не состоял. Но ведь сколько лет в отпуске не был: только соберусь, оп-па, и новый выгодный контракт. Пока туда, пока сюда, зима на носу. Какой же тут отдых! Хочется, хочется на солнышке погреться, косточки размять, на мулаток издали посмотреть. Почему издали? Да просто не люблю я мулаток. Я вообще никого не люблю — я интернационалист! А потому не дадут мне отпуска. И не уволят. Где они еще такого найдут?

Вопрос из анкеты: «Ваши личные и профессиональные планы на ближайшие пять лет?»

Ответ: напряженный рабочий ритм — с одышкой и беготней по квартирам.

Каждый день я прихожу вечером домой, завариваю алый чай и мечтаю о домработнице. Циничной, сохраняющей интеллигентный вид даже в самых отчаянных ситуациях, с грациозной осанкой фрекен Бокк. Она должна любить джаз, Грэма Грина и беспорядок в квартире.

Но пока это только мечты.

А еще я хожу в баню и каждый раз мысленно благодарю того, кто ее придумал. Жарко, влажно, пар от разгоряченных тел, венички. Вот только в силу особых обстоятельств приходится париться с сослуживцами, а это не то… Разговоры о работе, и в бане? Не актуально. Сегодня вот даже радикулит на время угомонился, после массажика, но годы, знаете ли, годы дают знать. Сперва коньячок, на него пивко, да еще табачком и под дождик. Пока этого режиссерушку до машины дотащил, тут и хлынуло. А вместе с дождиком и прострел.

Скорчился буквой зю и поплелся на автобусную остановку. Правда, вовремя вспомнил — ночь на дворе, какие автобусы. Нет, точно потребую у босса прибавку. Одни транспортные расходы полбюджета съедают.

Что же, на сегодня работу можно считать выполненной. Сейчас заварю чайку и вернусь к Пути Самурая:

«Я лично люблю спать. Со временем я собираюсь все чаще уединяться у себя в доме и проводить остаток жизни во сне».

Вот и я люблю спать, крутиться с боку на бок и потягиваться верблюдиком. Хорошо! Остановись мгновенье, ты прекрасно.

«Воистину, жизнь человека длится мгновение, поэтому живи и делай, что хочешь. Глупо жить в этом мире, подобном сновидению, каждый день встречаться с неприятностями и делать только то, что тебе не нравится. Но важно никогда не говорить об этом молодым, потому что неправильно понятое слов может принести много вреда».

А я и не говорю. Не с кем мне говорить. Хороших собеседников нынче, как и хорошего вина, — где-то оно, безусловно, есть, но слишком дорого, слишком изысканно. Все слишком. Первый глоток — блаженство. Второй — нектар. Третий — раздумье. Четвертый — страх. А что дальше? Дальше — развилка. Либо ты возвращаешься к суррогату, либо полностью отдаешься изыскам. Но человек ко всему привыкает, тем более, к хорошему. После хорошего вернуться к худшему намного сложнее. То же самое и с собеседниками.

Поговоришь с умницей, а после ощущаешь пустоту. Равных мало, с другими неинтересно. Вот я больше и молчу, слушаю. Уметь слушать — искусство. Когда же молчать и слушать становится невыносимо, включаю телевизор.

Феллини, что ли, сказал: телевидение — это когда одни люди смотрят, как плохо другим. Причем с удовольствием смотрят. С интересом.

Хотя, стоп! С интересом раньше смотрели, когда каналов до сорока было. Сидишь в удобном кресле, кнопочки на пульте нажимаешь и ба-а-алдеешь от бесполезности своего занятия. Не замечаешь, как время собирается в минуты, комкается в часы и исчезает в сутках.

Был период — телевизор нам заменял друзей и родных. Телеведущие — лучше, красивее, дружелюбнее. Программы новостей рождали эффект сопричастия. Мы путешествовали по миру, не вылезая из уютных кресел.

А потом все прекратилось. Сперва каналов стало шесть, потом четыре, потом два.

А теперь один. Государственный. Туда попадают лишь ПО БЛАТУ. Какому именно, никто не знает. Нужно ли быть родственником КОГО-ТО, ЕГО любовницей или любовником — неизвестно. Все сотрудники первого и единственного телеканала обладают холеной похожестью. Безупречны и потому абсолютно стерильны. Полубоги, на своем уровне решающие, во что нам одеваться, что есть, как себя вести и что, наконец, смотреть по вечерам.

Что бы мы делали, если бы не пиратское телевидение!

Его ловишь самостоятельно, своеобразная игра в русскую рулетку: никогда не знаешь, на что попадешь, и попадешь ли. В отличие от государственного телерадиовещания, пиратских каналов — уйма. Правда, часть транслируется через электронную сеть. Изображение там намного лучше, но вот содержание. Полутонов телепираты не признают: смотри либо белое, либо черное — либо мелодраму, либо триллер. Другого не дано. Другого просто нет. Впрочем, может быть, они и правы. В нашей жизни этого ровно пополам: когда хорошо, тогда слезы и сопли от счастья, когда плохо — кровь и выбитые зубы. Но в итоге каждый приходит к одному и тому же — иллюзии смерти. Кто нам сказал, что мы действительно умираем? Может быть, смерть — это всего лишь сон.

Китайскому мудрецу (Джуан Цзы, что ли?) приснилось — он легкая ажурная бабочка, порхающая по цветам. Когда проснулся, задался вопросом, кто он теперь? Джуан Цзы, который только что видел себя в образе бабочки? Или же бабочка, которой сейчас снится странный сон — что она человек?

Так и смерть. Самый страшный и вместе с тем, прекрасный фантом, к нему каждый приходит своим собственным путем. Фантом смерти обладает высшим разумом, он мыслит, как космический океан, постоянно меняясь, теряя прошлые черты и приобретая новые. Странно, что люди так боятся ада, ими же и созданного. Вся эта прелестная мишура — черви, черти, сковородки, огненные печи. Детские сказки. Конечно, в них проще поверить. Истинный ад не замечает никто. Он рядом с тобой, он в тебе. И самое страшное в том, что он никогда не окончится. Даже после Армагеддона. Вы верите в конец света? Нет? Верьте, ибо это то немногое, что вам осталось. Конец света и наше телевидение, по-змеиному проникающее в человеческий мозг, словно в податливую розовую губку. Губка впитает все.

И вот один глаз видит мир в белом, а другой — в черном. Вместе они воспроизводят картинку — черно-белый экран, где двигаются маленькие фигурки, играющие в жизнь. Что же я сегодня хочу на ужин, плавно переходящий в завтрак: мелодраму или триллер? Пожалуй, легкое шоу со слезами и примирением. Что-нибудь из частных семейных хроник, пожалуйста.

Оп-па!

Дверь неслышно открылась.

Я постарался вложить в поворот ключа как можно меньше шума.

Странное ощущение: вроде пришел домой и не домой. В коммунальную квартиру.. Все общее и ничье. Общие санузел и ванна, кухня, комната и постель. Как это не похоже на коммуналки моего детства, длинные темные коридоры, где вечно на голову падает то таз, то детский велосипед; где для того, чтобы принять ванну, необходимо за три дня записаться в общеквартирной очереди; где восемь газовых плит и столько же холодильников. Эта  квартира другая. Дом, который обещал многое, но не исполнил даже малого.

Она сидела на кухне. Стол накрыт на двоих.

— Извини, я выпила весь твой коньяк.

— На здоровье.

Я постарался пройти мимо так, чтобы она уловила запах алкоголя. Для надежности. Это почему-то успокаивает мою жену. Когда я пьян, она все про меня знает. Когда трезв — боится. У других бывает наоборот. У нас так. Забавно, в последние месяцы я только и делаю, что притворяюсь, будто пьян, — сижу подле унитаза, изрыгаю из себя непристойные звуки. Единственный шанс побыть в нашей малометровке наедине с собой.

— Есть будешь?

Восемнадцать лет минус три года один и тот же вопрос. Вот что значит дрессировка.

— Что на ужин?

— Борщ, рыбные консервы. Есть еще вино.

 Вот оно и случилось. Отравит, как пить дать, отравит! Мама дорогая, что делать?

Что-что, спасать свою жизнь, разумеется! Уф, сразу взмок.

— Так, значит, есть не будешь? Тогда я уберу все в холодильник? Ты не возражаешь, если я приму ванну!

— Конечно, дорогая, конечно.

Она похожа на сомнамбулу, Глаза стеклянные, мертвые. Обреченные глаза.

Дверь не закрыла.

Сквозь щелку, вижу, как моя жена снимает халат, неторопливо набирает воду в ванной. Включает маленький телевизор. Он стоит на подставке. Опасно, но ей так нравится. Она любит мелодрамы на ужин. Плеск горячей воды, тело медленно розовеет. К потолку поднимаются голоса:

— Хочу, добрая фея, чтобы у меня все было.

— Договорились, у тебя все было!

Мне нужно лишь войти и совершить лишь одно движение. Всего одно, и тогда все решится само собой.

Какой у нее удивленно-понимающий взгляд: «Ты хочешь этого? Правда? Тогда сделай!!! Поскорее! Не больно!»

— Извини, я забыл здесь… халат. Ты позволишь?

И выходя, чуть наклонясь… Телевизор в воде. Очень опасно. Для жизни. ЕЕ.

Я не оглянулся. Я никогда не оглядываюсь. Несчастный случай или самоубийство. Полиция разберется. Потом.

Вот все и кончилось. Впервые в жизни я совершил глупость, которую люди называют правильным поступком.

Жаль, что она выпила все бренди. В доме нет ни капли спиртного. Вино не в счет. Квартира вычищена, вылизана до блеска. Только на столе два блюдечка. В одном — розовая пилюля. В другом — голубая. К ним стекаются два черно-рыжих ручейка. Новая приманка для тараканов?! Придумают же люди такое универсальное средство, желая избавиться от помех!

Ты выполнил мое желание, господи. Но разве я этого хотел?!

Помехи, помехи. Я привык к ним и стараюсь не замечать. Сперва исчезает звук, потом изображение, потом картинка меняется, и ты не понимаешь, что смотришь — новую серию или же ремикс на старые темы о главном. Вот и сейчас…

Дверь неслышно отворилась.

Он постарался вложить в поворот ключа как можно меньше шума.

Странное ощущение — вроде пришел домой и не домой. В коммунальную квартиру. Все общее и ничье. Общие санузел и ванна, кухня и постель. Как это не похоже на коммуналки моего детства: длинные темные коридоры, где тебе на голову вечно падет то таз, то детский велосипед; где для того, чтобы принять ванну, необходимо записаться за три дня в общеквартирной очереди; где восемь газовых плит и столько же холодильников. Как не похожа наша квартира на тот социалистический парадиз. Дом, который обещал столько, но не исполнил даже малого.

У меня было время все обдумать. Взвесить pro et contra и принять решение. Единственное, которое считаешь верным. Когда не знаешь, как поступить, делай шаг вперед. Нужно совершить всего лишь одно движение. И тогда грани кубика Рубик наконец-то соединятся в нужном порядке. И красное будет красным, а желтое — желтым.

И моя жизнь обретет смысл.

 Всего лишь одно движение.

В левом бокале — розовая таблетка, в правом — голубая.

Они давно растворились в остатках бренди. У нас всегда все было ровно пополам.

Я выпью левый, он — правый.

Если это — яд, то мы просто умрем. Оба. Освободим жилплощадь, смешавшись в общей могиле. Косточка к косточке, глазница к глазнице. Не будет ни цветов, ни музыки. Пусть! Мы, наконец, впервые в жизни, окажемся вместе.

Я  не хочу в одиночестве отдуваться за наши общие грехи и здесь, и ТАМ. Не хочу своими же руками отдать ему спокойную и свободную жизнь, какую он всегда хотел. Это слишком легко. Да, и я этого хотела раньше. Но… Шрамы до сих пор болят. Когда женщина отвечала за свои слова и поступки?! Вот! Поэтому будет так.

 Тем более, кто сказал, что это действительно яд? Может быть, нас завтра просто пронесет… И все. Это игра в русскую рулетку. 99 процентов из ста, что ничего не случится.

Мы выпьем, ляжем спать, а утром все пойдет по-старому.

Ничего не случится.

Но есть один процент, маленький такой, что мы не проснемся. Или проснемся там, где я… боюсь оказаться. Но он будет со мной. Так что я, собственно, теряю? Ни-че-го! Ничего, я не теряю.

Дорогой, выпьешь?! Бренди сегодня особый! Один глоток, и ты ничего не помнишь. Анестезия…

Выпей в знак нашей любви и верности… Выпей… Вместе со мной.

Я устал. Очень. Больше всего на свете я люблю спать. Во сне мы умираем и возрождаемся. Увы, меня все чаще посещают кошмары. В них я дергаю за ниточки, и люди марионеточно исполняют последний танец.

Они не знают, что живут в коробочке сна, которая находится в другой, побольше, а та, в третьей, и так до бесконечности. Возможно, где-то и есть огромный короб, наполненный их истинными судьбами, а не фантомами. Но кто знает об этом? Мишура часто обманывает взор. Завтра мы проснемся, и неожиданно поймем: все приснилось. Сон в летнюю ночь. И сон был сладким, дарил надежду на нечто другое, неважно, плохое или хорошее, другое. Кто меняется, тот живет.

Завтра мы поймем: страшно, когда ты боишься  перемен, когда боишься сделать шаг вперед.

Древние говорили: «Если ты не сделаешь чего-то сразу же, не сходя с этого места, оно останется несделанным до конца жизни. Во времена, когда трудно завершить дела силами одного человека, их можно завершить силами двоих».

Но древние не знали, что эти двое должны ненавидеть друг друга. Только ненависть рождает схожесть — ступеньку вниз. За ней — другая.  И так по спирали. ВНИЗ. Пока не увидишь дверь и не услышишь: «Welcome to the HELL!» Нажмешь на красный огонек и…

Прощаясь, я сказал этой несчастной фразу, которую она так хотела услышать:

«Все будет хорошо…»

Но не добавил главное:

«…но хорошо не будет».

ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО, НО… ХОРОШО НЕ БУДЕТ.

The post ТриАда first appeared on Анастасия Монастырская.

Что ты знаешь о легкости?

Ты отдаешь тяжесть. Я ее забираю.

Нести почти легко, в гору.

Тебе отдавать почти тяжело, вниз.

Баланс нарушен: мы снова и снова раскачиваем мир и встречаемся у желтой двери с лимонами.

Я любила тебя раньше, чем ты понял, что я есть.

Я любила тебя раньше, чем ты понял, что ты здесь.

Я любила задолго до тебя, и даже если…

Ты все равно не успеешь. Моя любовь впереди.

Она уже здесь. У желтой двери с лимонами.

Об этой двери разное говорят. Сколько костей, сложенных в маджонг. Сколько историй, оборванных нитями Скульд. Сколько героев, чьи имена забыты. Сколько голодных Времен и сколько мертвых богов.

Никто так и не открыл желтую дверь с лимонами.

В каждом лимоне ключ. Так говорят. А за дверью рай. Так говорят. Но никто не знает, как открыть то, что однажды было заперто. И никто не знает, а надо ли.

***

Анна осталась работать именно из-за нее. На стене была нарисована желтая дверь с лимонами, кусочек синего неба и три шерстинки рыжего кота.

— Кот ушел, а шерсть осталась, — пояснил будущий начальник. – Как и дверь. Когда мы сюда въехали, дверь уже была. Дурацкий рисунок. Пару раз красили стену, а на следующее утро – все по-прежнему. Дверь и чертовы лимоны в пупырышках. У меня от них изжога. Так когда вы можете приступить к работе?

— Прямо сейчас.

Ответ понравился.

Уже потом, через два или три воскресения, Анна поняла, что ее взяли в офис только, чтобы там кто-то был: утром, днем и вечером. Обязанности простые, даже слишком: отвечать на звонки и письма, изредка принимать коробки с товаром, ставить печать в накладных. Коробки множились в коридоре, а потом исчезали. Печати высыхали, названия в документах менялись. Все остальное время Анна была предоставлена самой себе. Хочешь – сериалы смотри, хочешь – ленту листай или пасьянс раскладывай. Хорошая работа, мечта. Особенно для того, кто однажды по собственной воле решил стать никем.  

— Времена нынче нехорошие, — говорила старуха Марта на коммунальной кухне. – Выживают обычные. А такие, как ты или я, пропадают. Вот вышел утром человек, а вечером не вернулся. А куда подевался, кто ж потом скажет? Времена заметили и сожрали. Хочешь выжить – притворяйся. Стань как все. Свет в себе приглуши. «Пылай, полыхай, греши, захлебывайся собой» — все это в прошлом, девочка. Все это не про нас с тобой.  Найди простую работу, живи простой жизнью, черный и серый – твои цвета. Глядишь, и Времена пройдут мимо, не заметят.

Анна так и сделала. Выбросила яркие одежки, приглушила свет как сумела и устроилась на работу. Первое объявление, первое собеседование – вы приняты!

И все же офис оказался непростым. Такие помещения Марта называла сложносочиненными: коридор в коридоре, комната в комнате. Перегородки – обманчиво хаотичные и обманчиво прозрачные — создавали лабиринт. Анне он не нравился: пустые столы и стулья, спящие мониторы. И ощущение, что люди только что вышли. Оборванная фраза в блокноте. Брошенная трубка с тягостным молчанием. Открытый флакончик с лаком для ногтей. Надкусанная булочка. И абсолютно горячий кофе в оранжевой чашке.

Кофе в этой чашке всегда был горячим, с корицей, с тонкой бежевой пенкой. Анна выливала его, но проходила минута, две, полчаса, и чашка снова была на своем месте.

Как и сейчас. За окном первые сумерки осени, дождь, распятая листва. Рабочий день окончен, но куда идти? В коммунальной квартире больше никого нет. Марта вышла три дня назад за молоком и хлебом, и не вернулась. Какая разница, где быть? Там или тут. Везде темень и пустота. Везде голодные Времена.

Мягкий щелчок, зажглись настольные лампы. Над оранжевой чашкой поднимался пар, и Анна решилась. Подошла, согрела ладони, сделала осторожный глоток. Кончик языка вспыхнул. Десны обожгло. Глаз выхватил первые тени – смутные очертания за каждым рабочим местом.

Второй глоток, возникли звуки. Африканские барабаны с волынкой, шуршание змеиного тела по земле, крики чаек и стук мертвого метронома в чьей-то груди.

Третий – возникли запахи. Морские водоросли. Сосновые иглы. Костер в ночи. Соль на коже. Черный перец.

Четвертый и пятый – теперь она видела все, как есть. Всех, кто был ранен, но сумел уйти от Времен. Всех людей. Всех тварей. Всех мороков. Всех, кто успел спрятаться в тени желтой двери с лимонами.

***

Все изменилось, когда Временам стало мало. Мало того, что их не выбирают. Мало того, что в них живут. И мало того, что в них умирают. Человеческие судьбы стали слишком уж жилистыми и пресными. Больно жевать, жалко выплевывать. А вот хорошо приготовленные судьбы – с редкими специями, с балансом вкуса и текстуры – совсем другое дело. Деликатес. Желанная плоть. Излюбленная душа. Долгое послевкусие.

Времена охотились, воевали, спаривались, обманывали и предавали. Цена на редкие судьбы росла, хороших судеб становилось меньше. Миры менялись, герои мельчали, боги умирали.

Но было еще кое-что. Судьбы со вкусом лимона. Зачатые на свадьбе той, что была проглочена собственным отцом. Из сада Гесперид принесли золотой плод. И ела она и вкушала аромат, что веселит ум, и пила сок, что утолял жажду. В ту ночь, когда муж любил ее и все еще был верен, они зачали особенных детей – судьбы со вкусом лимона. Судьбы, над которыми не властны Времена. А то, над чем не властны Времена, может делать все, что хочет. Это-то и страшно. Это-то и соблазнительно. Это-то и рождает свободу. Единственное, чего Времена страшатся.

Я любила задолго до тебя, и даже если…

Ты все равно не успеешь. Моя любовь впереди.

Она уже здесь. У желтой двери с лимонами.

Я создала ее в память о нашей ночи. Я создала ее для себя. Как убежище от твоего забвения. За ней – начало всего, начало нас.  Сможешь ли ты когда-нибудь открыть ее? Захочешь ли?

***

Подойди, подойди, подойди…

Попробуй, попробуй, попробуй…

Они теперь были со всех сторон. Вели, направляли, скулили, выли, плакали. Все они уже попытались, и все не сумели. Все они застряли в одном и том же дне, который никогда не закончится.

Как открыть то, чего нет? Как открыть то, что иллюзорно? Как открыть дверь, если нет ни ключа, ни ручки?!

Лимоны в пупырышках после дождя. Желтый цвет кое-где стерся. Анна подошла и приложила ухо к стене.

Услышь в тишине то, что тебе нужно.

Двери открываются, если они твои.

Двери открываются, если там тебя кто-то ждет.

Двери открываются по судьбе.

Двери открываются, когда тебе это действительно нужно.

Три шерстинки рыжего кота. Три незаметных ключика – прошлое, настоящее, будущее. Подарок трех греческих старух. Анна сдула. Взметнулись, вспыхнули и погасли.

Времена застыли.

Дверь скрипнула и, наконец, открылась. В той точке, где было начало всего.

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

Другая аллюзия: https://mo-nast.ru/prihodi-so-mnoj-govorit/

The post Желтая дверь с лимонами first appeared on Анастасия Монастырская.

Сколько он себя помнил, то всегда был один. Рожденный в большой семье, он один за другим потерял всех родных. Последней ушла бабушка.

— Люци, — сказала она и закашлялась красным. – На тебе проклятие – быть одному и слышать то, что другие не могут. Проведи время с пользой для мира и для себя. И если повезет, ты никогда и никого не полюбишь. Любовь приносит потери, потери – боль, а ты у нас слабенький. Вместе с кем-то ты просто не выживешь, ты сможешь выжить, если будешь один.

После смерти были поминки. Незнакомые люди сидели за столом, ели, пили и обсуждали продажу квартиры (его, Люциуса, квартиры) и судьбу (его, Люциуса, судьбу).

Мальчику четырнадцать. Детдом? Опекун? Вы посмотрите, какие картины! У покойницы, говорят, были фамильные украшения. Сапфиры, бриллианты… Говорите потише, он может услышать. Что он понимает? Это ведь  ребенок.

Но Люци понимал и понял, что надо действовать. Он хотел жить один, среди картин и фотографий. Для этого нужно одно и второе.

Одному когда-то научил отец: стать невидимым.

— Это просто, Люци. Нужно увидеть тень (она всегда слева) и мягко, на полупальцах, войти в нее. Тень станет тобой, ты станешь тенью. Тень и ты – вы оба – должны знать и помнить свое место, это важно. А теперь попробуй!

Второе открыла мать: забвение.

— Как хорошо, что ты теперь умеешь быть невидимым. Невидимость поможет там, где и должна. Но и этого мало, мой мальчик. Нужно, чтобы люди тебя забывали. У человека есть две точки забвения. Вот здесь, — она показала на макушку. – И вот здесь, на левой руке, в ямке между большим и указательным пальцем.

— Почему все важное происходит на левой стороне?

— Потому, что там сходятся прошлое и настоящее.

— Зачем?

— Чтобы создать будущее, которое однажды захочешь.

…Людей на поминках было слишком много, и Люци к концу выдохся. Поначалу он прикасался к точке на макушках, и его тут же оглушала какофония звуков в чужих головах. Волосы превращались в змей и пауков и больно жалили. Точка на руке была лучше. Как сухой, выбеленный морем и солнцем, песок, как кожа ящерицы, как внутренняя сторона новенького итальянского портмоне. Незваные гости ошарашенно поднимались (господи, где я, кто я?) и уходили.

Вечер был близок к полуночи, когда за столом остался один человек по фамилии Казус.

— Ты можешь выйти из тени, Люци, — сказал Казус и налил в два бокала темное вино. – Выпей и восстанови силы. Поверь, тебе не надо, чтобы я тебя забыл. Это было бы очень обидно, особенно, после всего, что мы пережили с твоей бабушкой.

Люци упал в кресло и в три жадных глотка выпил вино.

— Она вам нравилась?

— Я любил ее.  И да, она мне нравилась. Безнадежное сочетание.

Люци представил безнадежное сочетание: густой фиолетовый, почти черный, с редкими искрами внутри. Сапфир в серебряной оправе. Бабушка не снимала это кольцо. Никогда.

Люци понял, что сказал это вслух.

Казус сочувственно кивнул:

— Ты унаследовал это от деда. Тот тоже был синестетиком. Все эти картины – его. Если прочитать названия, можно многое понять. Вот эта «Незнакомому голосу» была написана одной из первых. Твоя бабушка в тот вечер ошиблась номером, и твой дед услышал ее голос. Он влюбился со второго слова, а замуж позвал на одиннадцатом. У меня не было шансов изменить историю. Когда мужчина влюбляется в женщину по голосу — это навсегда. Ну, или почти навсегда. Когда твой дед потерял слух, глухота стала трагедией для всех. Я был рядом с Адой все эти годы, но мне мало, что доставались.

Казус сметнул со скатерти крошки поминального пирога и отправил их в рот.

— Секрет в том, чтобы научиться быть сытым и довольным, когда тебе достаются крохи.

Он снова налил вина. Теперь уже только себе.

— Итак, ты решил жить один. Правильное решение. О деньгах не беспокойся. Твоя семья оставила неплохое наследство. Чуть позже во всем разберешься. Когда захочешь что-то продать, звони мне. Я не обману внука Ады. В конце концов, кто знает, может, это я твой дед. В те времена случалось всякое. Я не обману и не предам тебя, Люци, разве что однажды стану невидимым. Но не сейчас, а гораздо позже.

***

Казус исчез, когда Люци исполнилось тридцать два. Номер оказался заблокированным, адрес Люци забыл. К тому времени картины деда закончились, но Люци научился рисовать сам. Несколько персональных выставок, хороший доход и признание. Никто не знал, как он выглядел, никто не знал, где он жил. Тайна удваивает продажи. Всегда.

Люци пробовал писать романы, но буквы приносили невероятные страдания. У каждой был свой запах, и когда буквы становились словами, а слова фразами, приходили мигрень и тошнота. Тошнота становилась синевой,  мигрень осыпалась пеплом. Люци рвал бумагу, стирал файлы, но слова не умирали. Это книги горят, слова вечны.

Люци по-прежнему жил один, но у него оставались цвета и звуки, музыка и голоса. 

Голоса были по понедельникам.

Люци открывал бутылку красного вина, ставил на столик бокал из разноцветного стекла, который звал Арлекином, и садился в кресло перед зеркалом. На коленях – альбом для зарисовок. Он использовал перьевую ручку с фиолетовыми чернилами. Когда чернила заканчивались, заканчивалась игра.

Телефон был старым, еще из тех времен. Люци нравилось крутить циферблат, в этом движении просыпалась магия звука.

Отвечали разные голоса. Сонные, радостные, раздраженные, злые, бодрые, вялые. Иногда он попадал в чью-то точку невозврата, иногда становился свидетелем конца или начала. Он был невидимым, но очень внимательным слушателем. Душепопечителем, если угодно. Пока они говорили, он рисовал.

Не лица, нет. Люци рисовал события и ситуации. Он давно понял старую истину: когда пытаешься задать ситуации смысл, она сразу же становится событием.

У ситуаций и событий есть много общего, но кроме заданного смысла, есть ещё одно различие. Ситуации быстро заканчиваются и не имеют знаковых последствий. А вот любое, даже самое маленькое событие создаёт не только сюжетную развилку, но и приводит к новым вариациям себя, и часто эти вариации непредсказуемы и плохо управляемы. Об этом хорошо помнить, когда ищешь очередной смысл в банальном стечении обстоятельств.

***

В тот понедельник номер выпал почти случайно. Чернила на исходе. Последний лист.

— Я видела тебя сегодня, — сказала она, как только их соединили цифры и провода. – Во сне. Я видела твои глаза. И ночь стала такой… страшной.

Люци молчал и рисовал. Ночь. Улица. Старый дом-колодец. Последнее окно, под самой крышей.

— Страшной не потому, что это ты… такой. Страшно, что потом, после твоего взгляда-звонка, уже ничего не будет прежним. Жизнь пройдет в своем ритме, а мы так и не сможем поговорить. Приходи со мной говорить, Люци. Приходи со мной говорить.

Он замер. Он не сказал, как его зовут. Он вообще не произнес ни единого слова. На бумаге тем временем проступил силуэт. Пара штрихов — лицо.

Она рассмеялась.

— Я тебе нравлюсь?

— Да, — хрипло ответил он. – Ты похожа на мою бабушку. И голос твой тоже похож. Я влюбился в тебя с седьмого слова, с твоего второго «я». Казус говорил, что так и будет. Это наследственное. Однажды я услышу твой голос, и все изменится.

— Наш старый добрый Казус, — протянула она и потянулась. Ручка спешно и стыдливо набросила на обнаженное тело простыню. – Интересно, где он сейчас?

— Ты его знаешь? – ручка дала прикурить.

 Женщина благодарно затянулась и выдохнула фиолетовый дым:

— Казуса знают все, кто здесь, в нашем мире. Вот ты, например, и я, например. Мы иногда встречаемся и снова расходимся. В этом есть смысл. Пожалуй, только в этом и есть смысл. Чтобы приходить и говорить. И делать кое-что похуже.

— Заниматься сексом?

— Жить.

— Как тебя зовут? – ручка теперь рисовала зеркало за ее спиной.

— А как бы ты хотел? Выбирай. Марга. Мара. Иза. Тина. Руна. Можешь, придумать другое имя. Я откликаюсь на все. Осторожнее, — предупредила она. – Не трать чернила. Их осталось разве что на многоточие.

— Я приду. Я приду на тебя посмотреть. Я приду с тобой говорить, — он почти кричал, потому что, то имя, которое он теперь знал и видел, причиняло нестерпимую муку и вместе с тем нестерпимую радость.

—  Безусловно, — напоследок она была очень нежной, почти родной. – Ты придешь. Когда и если совпадет время. А оно совпадает лишь однажды.

Люци успел записать три первых буквы драгоценного имени, на последней, четвертой, чернила закончились. Но этого было достаточно.

***

Он отключил телефон. Налил в Арлекина густого плотного вина, открыл старый альбом, которым очень дорожил, и сел рисовать время, его знаки и совпадения.  

…Тогда он еще не знал, что время нарисовать невозможно. Как и невозможно совпасть во времени, если время этого не хочет.

  Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

Другая Аллюзия: https://mo-nast.ru/zapoloshnaja/

The post Приходи со мной говорить first appeared on Анастасия Монастырская.

С этой будет просто.

Пара комплиментов.

Легкое прикосновение.

Вкрадчивый шепот.

Она послушно пойдет, куда скажет.

Тело, конечно, рыхловатое, сахарное, но по опыту он знал: именно такие и хороши. В любви и в последнем вздохе. Представил на миг, как ставит на голую спину босые ноги, как бьет пяткой по хребту, и заныло… Черт возьми, наконец-то! Заныло! Спасибо, что живой!

Заполошная тем временем положила розу на скамейку.

На растрепанные лепестки падал снег.

Лед витрин голубых…

— Ваш друг ничего не понимает в цветах, — немного гортанности, немного смирения. – Будь я на его месте, я бы подарил вам совсем другие цветы.

— И какие же? – взглянула прямо в глаза, без жеманности и смущения.

— Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто. Она несла желтые цветы!

—  Нехороший цвет, — поймала цитату, смутная улыбка. – Мимоза и в Питере отвратительна. В наших-то болотах… Десять минут, и все, мимоза чернеет. Что бы еще вы могли предложить?

Пришлось напрячь память:

— …Каждый раз, когда давалась новая пьеса, ее  можно было встретить в театре с тремя вещами, с которыми она никогда не расставалась: с лорнетом, коробкой конфет и букетом камелий. Двадцать пять дней каждого месяца камелии были белые, остальные пять дней они были красные…

— Неплохо. Вы уготовили мне роль королевы и проститутки, но что посредине?

В горле пересохло, так она была хороша! Заполошная откусила кусочек декоративной капусты – брассики, брассики! – и теперь задумчиво ее жевала.

— Невкусно! – сказала она и выплюнула сине-зеленую жвачку. Он едва не бросился, чтобы поймать на лету, такой сладкой была эта эпоксидная слюна. – Так что между королевой и шлюхой? Какие цветы?

Сирень? Фиалки по средам? Вино из одуванчиков? Аленький цветочек? Цветик-семицветик? Хризантемы Мисимы? Ландыши бедной Лизы?

Он судорожно перебирал цветочные композиции. Ничто не подходило. Кроме белой розы и декоративной капусты. Сине-зеленой брассики, брассики, чтоб ее…

— Я сама их купила, — Заполошная расстегнула первую пуговицу вязаного пальто. Он уставился на пульсирующую ямку чуть ниже горла. Тык-тык-тык, пульсировало в ямке. – У меня нет поклонника, и никогда не было. Сама покупаю себе цветы. Хотите знать, почему?

Она постучала по скамье, призывая. Место, место, место. Знай свое место, милый.

— Почему? – он присел рядом и с жадной, угодливой готовностью заглянул Заполошной в ту самую пульсирующую ямку. Очень хотелось, чтобы она одобрила этот порыв.

— Каждый день я пробую цветы на вкус. Цветы как люди. Людей тоже нужно пробовать. Вот вы… — она взяла его руку и лизнула ладонь. – Вы – одиночка. Много соли и горечи, но есть и сладость. Она проступает, когда вы с женщиной.

Когда она в вашей власти.

Вы встречаете ее в парке.

Пара комплиментов, легкое прикосновение, вкрадчивый шепот, и она послушно пойдет, куда скажете.

Вы приводите ее в свой дом, где толстые стены и только одно окно. Оно за шторами. В вашем доме много книг и картин, это делает женщину слабой. Мужчина, который любит литературу и живопись, не может быть опасным. Он может быть лишь тем самым ответом на сокровенную женскую молитву. Приснился мне почти что ты… такая редкая удача…

 Вы варите кофе. О, это целое действо.

Вода.

Размолотые зерна.

Перец.

Кардамон.

Корица.

И еще один, самый важный ингредиент. Пара листьев с того растения, что спрятано за шторой.

Вы просите ее пить кофе медленно. Очень медленно. Не торопись, говорите вы, у нас целая вечность и один день.

 Смакуй.

И она смакует, эта ваша бесплодная смоковница. Что вы цитируете в этот момент? О, я знаю. Пастернака. Как там? Какая Мне радость в твоем столбняке? Я жажду и алчу, а ты — пустоцвет. И встреча с тобой безотрадней гранита. О, как ты обидна и недаровита! Останься такой до скончания лет.

Она выпивает кофе и видит на дне чашки то, чего уже не избежать. Она видит свое настоящее. Настоящее всегда чуть лучше прошлого и чуть хуже будущего.

День любви.

Ночь унижения.

О, нет, вы даже ее не бьете. Зачем? Она  и так сделает все, что вы захотите. Но обладание телом совсем не то, что вам нужно. Вы желаете иного. И в тот момент, когда она распластанная, голая, наполненная вашим семенем, лежит перед вами, вы бьете ее пяткой по хребту. Вот сюда. В эту самую точку. Именно в этой точке скрыто то, ради чего она родилась. Ее суть. Ее предназначение. Ее судьба.

Одним ударом вы ломаете судьбу и выставляете ее прочь.

Она не умирает.

Она живет дальше, если, конечно, это можно назвать жизнью. А в вашем доме становится одной книгой или картиной больше. Вы же коллекционер, мой друг. «Всего три слова. Я люблю вас. Они прозвучали так безнадежно. Будто он сказал: «Я болен раком». Вот и вся его сказка».

Но что будет в нашей сказке? Чем она закончится?

Заполошная с грустью смотрит на белую розу. Лепестки мокрые и жалкие. Мокрый и жалкий он сам.

— Ты не уникален, милый. Таких много. Горьких. Соленых. Сладких. Пресных. Масляных. И будь у меня другая судьба, я бы сделала тебя специей. Ты был бы сумахом или тандури, или черной ягодой можжевельника в стеклянной банке. Розовым перцем, зернышком зиры, петелькой сушеного укропа, проволочкой мяты. Но я не умею делать специи, прости. Мне не дано. Я умею делать собак. Ты будешь… африканской немой. Бассенджи. Это хорошая порода. Древняя как сама жизнь. Она как кошка. Ты будешь бассенджи, мой хороший. Ты побежишь навстречу жизни, и ты умрешь. Ты же хочешь этого?

Он хочет. Господи боже, он так этого хочет, как не хотел ничего в своей пустой жизни.

Длинные лапы. Короткий хвост. Умная морда. Гортанное ворчание. Все, лишь бы она была довольна.

Лизнул сапоги, втянул носом запах, такой родной и такой чужой одновременно. Рванул в сторону леса. Вместе с ним стая. Его, ее стая.  Колли. Овчарки. Хаски. Ретриверы. Гончие.

 У самой кромки леса петля ловчего. Настигла. Сжала. Сломала позвонки.

И все же он услышал. Голос на кромке тишины.

Я люблю вас.

Вот только чей это был голос из всех его картин, книг и женщин?

Голос Заполошной?

Он так и не узнал, как ее зовут.

А звали ее…

Другая аллюзия: https://mo-nast.ru/kuar-kod/

Страница в ВК: https://vk.com/a.monast

The post Заполошная first appeared on Анастасия Монастырская.