После долгих плутаний по Петроградке Илья все-таки нашел магазин. Антикварный бутик выглядел точно так же, как и несколько лет назад, когда они забрели сюда с Анной: парчовые креслица в витрине, тяжелые античные статуэтки, козетка с вышитыми подушками. На двери – аккуратная табличка с просьбой позвонить, если что-то заинтересует.

Трель звонка. Моцарт.

Через минуту открыли.

 – Что вам угодно?

Илья ожидал увидеть старика, но на пороге был мужчина средних лет. Тяжеловатая челюсть, близко посаженные глаза, короткая стрижка. Илья уткнулся в булавку для галстука – крупный белый камень с прожилками – и совсем растерялся.

 – Что вам угодно, молодой человек? Желаете посмотреть? Картины? Мебель? Фарфор? Украшения?

– Вам знакома эта женщина? – Илья показал фотографию в телефоне. Анну он сфотографировал украдкой, два года назад, фотография получилась солнечной и яркой. Анна на фото смеялась.

– Вот значит, как… Что ж, все возвращается. Она по-прежнему красива. Но вам нужно говорить не со мной.  Я ей уже никто. Пройдемте.

Кроссовки Ильи снова оставляли на полу грязные следы. Он мучительно, до удушливого стыда, этого стеснялся.

Внутри – дворец. Ну, почти дворец. Как в Эрмитаже. Тяжелая золоченая мебель, напольные часы, сервизы, статуи, вазы из цельного камня – роскошь, претендующая на вкус, но вкусом не обладающая. Старые вещи, сохранившие память о своих прежних владельцах. Пахло мускусом и дорогим одеколоном.

Его провели в небольшой кабинет. Старика узнал сразу. Тот сидел за столом и перебирал камни. Кристаллы, друзы самых разных расцветок и форм поблескивали при искусственном свете. Окна в этой комнате не было, Илья непроизвольно коснулся ворота. Душно.

– У вас клаустрофобия, мой друг? Воды?

– У него вот это, – провожатой бесцеремонно выхватил у Ильи телефон и показал хозяину фотографию.

– Любопытно, – старик снова вернулся к камням. – Вас как зовут, юноша, и кем вы приходитесь Анне?

– Илья. Я муж, – Илья буквально задыхался. – Только она ушла от меня. Сбежала.

– Значит, мы с вами почти в равных позициях, – хозяин лавки поднялся из-за стола. – Дмитрий, за старшего. Меня не беспокоить. Ясно?

Тот церемонно кивнул и вышел.

– Пойдемте, Илья. Мой кабинет и мои камни на вас дурно действуют. Поговорим в другой обстановке.

Они вышли в коридор, дышать стало легче. Поднялись на лифте на второй этаж и оказались в просторной квартире.

– Вот тапочки. Обувь поставьте в сушилку. Сегодня отвратительный дождь. Не сердитесь на Дмитрия, Аннушка была его невестой и сбежала, мальчик до сих пор переживает. Не из-за нее, конечно, любви там не было, из-за того, что так и не стал моим наследником.  Прошу сюда. Все задушевные разговоры всегда ведутся на кухне. Вы ведь голодны, значит, вас надо покормить.

Илья и не заметил, как перед ним оказалась тарелка с чем-то вкусным, горячим, приправленным специями. Он проглотил содержимое и только потом спросил:

– Что это было?

–  Немецкий гуляш по особому рецепту. Люблю готовить, кормить некого. Раньше Аню баловал. Она любит вкусно и хорошо поесть.

– Вы ей…

– Отец, как вы, наверное, догадались. Борис Лазаревич Толь. Не знал, что она замуж вышла.

– А я не знал, что у нее отец, вы мне тесть, получается, – хрипло сказал Илья. – У нас сын был. Сенька. Умер недавно. Анна ушла. Меня за убийство ищут. Крестного вчера убили.

Горячая еда сделала его слабым и беззащитным. Илья обмяк на стуле, выставив вперед ладони. Берите и делайте, что хотите. Хотите – наручники, хотите –  в полицию, хотите –  выгоните. Только не пойду. Устал.

Тесть достал два пузатых бокала, откупорил бутылку коньяка. Протянул один Илье.

– Вот, что, сынок. Мы сейчас выпьем, и я тебе постелю в Аниной комнате. Поспишь, отдохнешь, проснешься – поговорим.

Илья выпил, физически ощущая, как его отпускает.

– Так вы в полицию не пойдете?

Толь усмехнулся:

– Когда есть шанс вернуть дочь? Никого и никогда не сдаю. Ни своих. Ни чужих. Держу нейтралитет. Чего мне Аня так и не простила. Ты пей, тебе сейчас это нужно. Коньяк сны дает.

– А водка?

– Водка душу теребит, как пуговицу. Пока не оторвется.

Илья заснул, едва коснувшись подушки.

 Когда очнулся, первые минуты щурился от ночника, соображая, где находится.

Толь сидел тут же, в кресле. На столике ноутбук, давешний коньяк и пустой бокал. Коньяка в бутылке, правда, не убавилось. Наступающие сумерки прорезали на лице морщины, и сейчас тесть, пожалуй, выглядел старше.

 – Который час?

 – Начало шестого, – грузная фигура антиквара легко покинула кресло. – Пора ужин готовить. Ванна по коридору налево, последняя дверь. Там все, что тебе понадобится. Одежду сунь в машину. В общем, не маленький, разберешься.

Через полчаса Илья появился на кухне, укутанный в дорогой парчовый халат.

 – Чувствую себя падишахом.

На сковороде жарились отбивные. В кастрюле булькала картошка. На столе громоздились тарелки с закуской.

– Ешь. Пей. Не тот ты зять, которого хотел, но, если уж выбрала, так тому и быть, – без рефлексий сказал Борис. – Ты спал, я справки навел. Паспорт твой посмотрел. Уж не взыщи. Про внука тоже знаю – в интернете масса публикаций о его смерти. Так что эту тему поднимать не станем. Тебе больно, мне – еще больнее. Ты смирился, я только что потерял. Сейчас другая задача. Анну найти. Девка у нас  бедовая, натворит дел – вовек не расхлебаешь. 

– Есть еще проблема…

 – Решим и ее.

Толь положил на тарелку отбивную, добавил картошку, поколдовал со специями, поставил перед Ильей.

 – А вы?

– Своя диета, – рефлекторно погладил бок. – Не жизнь – имитация. Разве что хороший коньяк – уже ничему не повредит.

 Мясо было вкусным. Илья ел и поглядывал на тестя.

– Что смотришь?

– Анна на вас совсем не похожа.

– В мать. Характером – в черта. Чуть что не по ней – бежит. Ничего создавать не умеет, только рушит. Кругом одни развалины. Сколько прожили?

– Шесть лет.

– Долго. Очень долго, – Толь взял кусок брынзы, повертел в руках и положил обратно на тарелку. – Может, влюбилась наконец. Кто Аньку-то разберет? Почитай, лет восемь не видел. С тех пор, как разругались.

– Из-за замужества?

– Не совсем. Дмитрий Аньке никогда не нравился. Чуть не дрались здесь, иногда разнимать приходилось. Сама всем заправлять хотела. Учиться пошла, в лавке днями просиживала, с арт-дилерами спелась, с моими партнерами и конкурентами – опыт перенимала. Мол, ей магазин в наследство достанется. Антикварша. Какое наследство, я тебя спрашиваю? Помирать еще лет двадцать не собираюсь. Анька – девка молодая, красивая, замуж выйдет, детей родит, какой бизнес?! Так думал. Так думаю. Не женское дело – антиквариат. Картинки красивые, не спорю: кажется, выставил в витрине диванчик восемнадцатого столетия, диванчик купили, пять лет живешь, по миру путешествуешь, в ус не дуешь. Но ценителей, Илья, мало, очень мало, воров и мошенников много. Не хотел я, чтобы Анька в грязь полезла. Я не хотел, она полезла.

Выпьем, не чокаясь.

Так вот… Года два ей было. Нянька в ясли повезла в общем автобусе. Белое платьице, белые бантики, гольфики, все, как полагается. Сделали остановку, поле, кустики, лес. Анька колокольчики увидела и пошла напрямик. Всегда цветы любила. Только перед цветами лужа с мазутом была. Так ее в ясли и привезли, в мазуте. А в руках – букет. Колокольчики. Цветики степные. Если есть дерьмо в радиусе ста километров, Анька  обязательно вляпается.

– На меня намекаете?

Медвежий взгляд.

– Ты не медаль за заслуги перед Отечеством, чтобы тебя на грудь повесить и гордиться всю жизнь. Руки ее у меня не просил, так что без обид. Приход почему отдал?

– Отобрали.

– Не о том спросил. Отобрали – дело десятое, почему отдал?

Илья отодвинул тарелку. Помолчал. От недавнего тепла в груди ничего не осталось.

– Сенька там погиб. Не мог.

– Она могла, а ты, значит, не мог.

– С чего взяли, что могла? Сбежала.

– С этого, – Толь протянул листок. – Узнаешь.

Смета на строительные материалы и технику. Узнал. Сам составлял, когда нужда пришла. Думал, своими силами обойтись.

– Три месяца назад позвонила. Потребовала денег. Сумма большая, понял, что влипла. Дал бы, конечно, не Гобсек. Но проучить-то надо, как думаешь? Восемь лет носу не казала, уходила – «Ты мне не отец!», а тут: «Здравствуй, папа, мне нужны деньги». Спросил на что, прислала смету. По-деловому, значит. Мне бы, ослу старому, понять, что к чему, а я, дурак, заартачился. На храм просила?

– На него, – растерялся Илья.

За окнами гудела вечерняя Петроградка. Дождь менял очертания домов, все плыло каравеллой в поздних сентябрьских сумерках.

 – Пойдем со мной, – Толь поднялся. – Можешь не переобуваться. Вниз спустимся.

 Магазин был закрыт. Толь зажег свет, отключил сигнализацию.

– Пещера Али-бабы. Аня так называла. Всегда оставалась здесь после закрытия. Перед этой картиной сидела часами. Столько раз хотели купить, но я так и не смог расстаться. Начало двадцатого. Неизвестный художник. Портрет неизвестной. Узнаешь?

 Женщина на полотне лишь отдаленно напоминала Анну. Со спутанными длинными волосами, с чуть округлившимся животом под прозрачной сорочкой, она ползла по разобранной кровати, пытаясь остановить того, кто уходил. Илью поразило лицо: в его выражении не было ни отчаянья, ни покорности, ни мольбы. Все это было раньше. Сейчас женщина будто бы давала последний шанс. Вернись к ней вечером тот, кто ушел утром, найдет закрытую дверь. Нет –  дверь больше не откроется. Никогда.

– Давно, когда мы еще были друзьями – отцом и дочерью – у нас состоялся разговор, – Толь стоял за спиной Ильи так близко, что тот слышал стук его сердца. – Мы говорили о том, что делает людей близкими людьми, что можно простить, а чего нельзя простить. Была у меня жена. Ане, получается, мачеха.  Так вот жена мне изменила, и я не мог простить физической измены. Выгнал. Потом она долго болела, я знал, но не помог. Не захотел. Телефон заблокировал, вычеркнул из жизни. Через несколько лет после номинального развода стал вдовцом. Узнал от Ани – ей подруга мачехи в соцсетях написала. Мол, похороны, все такое. На похороны не пришел. Аня тогда спросила, почему не простил. Было стыдно за себя, и я ответил что-то резкое: дескать, физическая измена отвратительна, это предательство.

Тогда Аня привела меня к этой картине. Ее первая покупка. Показала и спросила, что думаю.

Думал я, естественно, что продать картину неизвестного художника начала двадцатого века без экспертной оценки будет сложно, что дочь продешевила. Но ее интересовало другое. Она сказала, что простить близкому человеку можно все, и что физическая измена не имеет значения, не имеет значения ложь, зависть, убийство, стяжательство. В общем, все смертные грехи. Невозможно простить лишь одно: когда близкий человек решает, что вы уже не вместе и не рядом. Когда он выбирает жизнь без тебя.

 Мы с тобой, сынок, это и сделали. Ты и я. Каждый по-своему. Мы решили, что наша жизнь без нее будет не то что бы легче, удобнее, комфортнее… Просто она будет без нее. Поэтому она и ушла.

 – Я так не решал, – Илья, не отрываясь смотрел на картину. – Я не уходил. Она ушла.

 Другой  отрывок: https://mo-nast.ru/otryvok-iz-romana-odin-degustacija-mertvyh-vin/

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

The post Отрывок из романа «Один»: Толь first appeared on Анастасия Монастырская.

Ровно в семь вечера вошли в белый зал и расселись за столом. Шахматная партия в ретро-стиле. Черные фигуры на белом фоне.

Мара и Павел Сергеевич Казус.

Кассандра с мужем Олегом.

Гости из Румынии Аргента и Рацван Стратула.

Алевтина-Тина — гранд-дама в инвалидном кресле.

Крупный  кудрявый мужчина, заполнивший собой все пространство. «Для вас просто Александр, ma chere».

Марк, такой чужой и незнакомый в смокинге. Ему в пару – Анна, случайная знакомая. Едва заметный кивок в мою сторону – мол, вспомнила, узнала.

Старик, опирающийся на тяжелую палку с серебряным набалдашником в виде вороньей головы. Он остановился возле меня и бесцеремонно взял за подбородок.

– Терпкая, – сказал через паузу. – Со старой лозы. Танины. Выдержка. Кожа, табак и немного джем. Хотя нет, – он притянул меня и обнюхал, словно пес. – Сладости в тебе ни на миллилитр. Роза. Красная, разумеется. Покажи, на что ты способна, девочка.

Прошел к своему месту, отодвинув стул тростью. Сел и оперся на клюв ворона.

На подбородке проступили синяки.

Все в сборе.

Старый сицилийский grecanico. Вино состарилось два года назад. Представила, каким ярким и золотистым оно было в самом начале, каким медовым и ароматным стало на пике. Теперь цвет перешел в темный янтарь, а цитрусовый фруктовый аромат сменился нотами хереса. Вино пахло землей, морем после шторма и имело привкус нерассказанной истории.

По очереди  наполнила бокалы. Когда оказалась возле старика, он ущипнул меня за задницу: «Тощая!»

 Мара рассмеялась.

– Обычно дегустация начинается с ароматики, но умирающие или уже мертвые вина могут отпугнуть. Поэтому предлагаю сразу попробовать, и только потом вернуться к аромату.

Тягучее, чуть горьковатое. Даже сейчас в нем ощущалась сила и долгое послевкусие. Еще теплилась жизнь, но она стремительно уходила, соприкоснувшись с воздухом.  Когда мы сделали второй глоток, вино умерло. Только я услышала слабый вдох?  Как последнее слово молитвы.

– Вина как люди. Судьбы у них похожи, – большие ладони старика бережно держали бокал. – Мне бы хотелось послушать твою историю. Интересно, совпадет ли она с моей.

­– Сицилия – не для женщин. Женщины здесь товар: они быстро взрослеют, редко влюбляются и рано старятся. Только север может сохранить женскую красоту, юг ее убивает. Как ее звали, теперь уже никто и не вспомнит. Одно из тех имен, которые итальянцы дают, не задумываясь. Лючия, Джованна, Анна-Мария, Кьяра. Но уж никак не Лаура или Беатриче.

– Итак, ее звали, – я пожевала вино. – Ее звали Франческа Марансана, и она была единственной дочерью Лучано Марансаны, очень уважаемого человека в Палермо. Говорили, что Лучано был дальним родственником того самого Марансаны, благодаря которому в двадцать девятом году Нью-Йорк узнал все об итальянской мафии, а заодно и о Великой депрессии, ибо в этот год и началась трехлетняя  война двух кланов Марансаны и Массерии за «Большое яблоко». Впрочем, возможно, Лучано лишь набивал себе цену, и его фамилия писалась чуть иначе, но кого это тогда волновало? Что значит одна или две буквы, когда речь идет о власти?! Лучано крепко держал Палермо за глотку и присматривался к Таормине – еще одному раю на земле, правда, к тому времени уже слегка потрепанному.

Франческа убила мать в момент своего рождения, и это понравилось Лучано.  Марансана так и не женился снова, но никогда не жалел, что его наследницей станет  единственная дочь. Франческа – лучше всех сыновей вместе взятых. В ней сила юга, его выносливость и красота.

Свою дочь Лучано звал принчипессой, но Франческа хотела большего – стать королевой.

Конечно, она любила отца, как и бога, но отцов и бога любят все дочери. Франческа любила его ровно столько, сколько того требовали правила. Она рано уяснила, что любое правило всегда можно изменить, и что прав тот, кто способен на это. Она также знала, что отец скоро умрет, и тогда встанет вопрос о наследнике. Девица во главе мафиозного клана – нонсенс. Франческе был нужен муж, который бы стал частью семьи Марансана. Но такой, которым она могла бы управлять. Она сама привела его в дом, естественно, нарушив, все правила.

«ПапА, – сказала Франческа, войдя в отцовский кабинет. – Вот человек, который будет моим мужем».

Лучано посмотрел на тщедушную фигурку будущего зятя, на скошенный безвольный подбородок и спросил:

–  Почему он?

–  Он будет меня любить. Всегда. Даже, когда я состарюсь.

– Что дает тебе такую уверенность?

 – Я вытащила его из грязи. Он сказал, если я это сделаю, он будет моим рабом. Я ответила, что со мной он возвысится.

– Насколько высоко ты решила его поднять?

–У меня есть фора в десять сантиметров – я всегда на каблуках.

 Лучано вдохнул, навел справки, поговорил с кандидатом и нехотя дал согласие на брак. Молодой человек не нравился никому, но Марансана был стар и болен, и такова была воля принчипессы, а принчипессам папы-короли никогда ни в чем не отказывают. Принчипесс все обожают. Ведь рано или поздно они станут королевами. Не так ли?

Вино раскрылось, господа, ощутите его аромат. Что вы чувствуете?

 – Несбывшиеся надежды, – ответила Аргента.

–  Боль, – Казус флегматично рассматривал мертвый grecanico на свет.

–  Нелюбовь, – Анна вытерла ладонь об юбку.  

–   Ошибку, –  скрипнуло инвалидное кресло.

– Хорошую историю, ma chere, продолжайте. Кое-что я запишу и использую.

–  Свадьба была на скорую руку: и на третий день после венчания Лучано умер. Франческа сменила подвенечное платье на траурное и отправилась в ту же церковь, – уже на отпевание. Франческа мучилась от жары и сильно потела. Сидя в церкви и глядя на мертвое лицо отца, она мысленно – день за днем – придумывала себе новую жизнь, которой теперь будет управлять она сама. Представляла, как вздрогнет Палермо, когда она сожмет его в своем сильном натренированном кулачке. В этот момент она даже любила своего мужа, который сидел рядом с ней. Все получилось, –  думала принчипесса за шаг до золотой сияющей короны.

Когда они вернулись домой, Франческа отпустила слуг и пригласила мужа в кабинет – расставить точки над i. До того момента они ни разу не поцеловались, и она решила, что будет очень хорошо – скрепить деловое соглашение поцелуем. Он закрыл дверь и ударил ее. Маленький и тщедушный, он избил ее до полусмерти, выбил зубы, сломал нос и ребра. Франческа даже не дала отпора, так она удивилась. Принчипессу никто никогда не бил. В первый раз ее не любили, и это оказалось больно, очень больно. Очень больно, когда тебя не любят, и ты ничего не можешь с этим сделать.

– Чем же закончилась эта история? – спросил Рацван на ломаном русском языке.

– Как только Франческа поправилась и вставила себе новые зубы, она убила своего мужа. Вот и все.

– Неплохо, – сказал старик. – Вино состарилось в одиночестве. Бьюсь об заклад, ты отыскала бутылку на нижней полке, прямо у стены, и хозяин лавки был удивлен, что оно у него есть. Кто второй покойник?

– Feteasca alba.

Глаза Аргенты блеснули. Язык – юркая змейка – облизнул губы в предвкушении.

– Ну, конечно, – проворчал старик. – Румыны. Никогда не любил румынских вин. Ваша работа, барон?

Рацван Стратула отрицательно покачал головой.

– Ей никто не подсказывал, – вмешался Казус. – По условиям дегустации мы только озвучили тему и количество гостей. Никаких имен.

– Она знает, – Кассандра перебирала гранатовые четки. – Это же очевидно – она все знает. Вино как руны – открывает все и даже больше. Первое вино было ведь для Анны, не так ли? Можете не отвечать. Она поняла, что для нее. И ей оно очень понравилось. Не смущайтесь, милочка, вы можете забрать то, что осталось и выпить потом в одиночестве. Вино еще не все вам рассказало.  Вот та бутылка, под номером семь, для меня. Возможно, Изольда, вы расскажете историю, которой я не знаю. Только, пожалуйста, не о девятихвостой лисе. Это слишком личное…

– До твоего номера еще дойти надо, – проворчала Мара. – Сейчас у нас Feteasca alba, автохтонный сорт. Ты ведь любишь его, Аргента?

Светлые косы, уложенные в замысловатую прическу, чуть дрогнули. Дерево на ветру.

– Его любит Рацван. Мои предпочтения ты знаешь. Даже этот вечер не в силах их изменить. Но я попробую. В память о прошлой жизни. Прошлая жизнь была прекрасна.

Барон Стратула ласково погладил жену по руке.

Тягучая тяжелая капля с привкусом смолы попала на язык. Язык был мухой в этом янтаре, и теперь медленно застывал, пока его обволакивали миллиарды оттенков вкуса. Сладость летнего утра, холод осеннего дождя, тепло объятий, боль расставаний.

– Какую историю ты нам расскажешь? – прокаркал старик. – Барон Стратула ждет.

Другой отрывок из романа: https://mo-nast.ru/iz-romana-odin-degustacija-mertvyh-vin/

Моя страница в ВК: https://vk.com/club176523965

The post Отрывок из романа «Один»: Дегустация мертвых вин first appeared on Анастасия Монастырская.

Дерево росло на границе между двумя мирами. Корни и ветви, от земли – до неба. Никто не знал, где начинается тот мир и где заканчивается этот. Никто, кроме Вотана Шрамма.

Вотан приходил к дереву каждый день. Зима ли, лето, в любую погоду снимал обувь, становился босыми ногами на самый большой корень. Корень клубился древними кольцами и жалил ступни.

Ступни горели и плавились.

Вотан стоял на корне-холме и смотрел, как внизу пробуждается жизнь.

Маленькие домики, подпирающие каменную кирху.

Рынок, не затихающий до ночи.

Люди.

Вотан не слышал голосов, не видел лиц, не знал имен. За шестнадцать коротких лет ни разу не спустился в деревню. День за днем он придумывал чужую жизнь, балансируя в самом сердце Иггдрасиля.

Вотан не знал друзей. Кроме Иггдрасиля.

Пепельная гладкая кора к земле расходилась большими глубокими трещинами, в каждой трещине – темнота. Сунешь руку – по локоть войдет. Однажды Вотан попробовал и почти провалился. Тьма была обжигающе холодной, словно нырнул в ледяную воду. Рука онемела и оставалась такой девять дней. Все девять дней Вотан не ел и не разговаривал. Потом вроде как прошло и забылось. Только сны стали другими, и зеркала теперь по-другому показывали. На десятый день Вотан вернулся и увидел, где начинается тот мир. Шагнул раз, другой, остановился на самом краешке. Тот мир не принял. Сверкнул глаз Одина, стало тихо.

Весной Иггдрасиль цвел, и его темно-фиолетовые цветы-метлы распускались на голых ветвях – сотни голодных старческих рук. К ночи дерево окутывал сладкий дурманящий аромат. Вотан забирался наверх и смотрел, как под лунным светом в поместье танцуют виноградные лозы. Вино было страстью его отца. Вино и женщины. Молодые женщины.

Девственницы.

­– Все, что у тебя есть, – корень, – в последние два года Максимилиан много пил. От выпитого круглое лицо становилось красным и горячим. Белки окрашивались розовым: –  Женщина – плоть и кровь твоя. Женщина есть лоза. Корнем входишь в нее, корнем прорастаешь. Корни наших лоз уходят в землю. Копни – не найдешь. Корень питает все. Корень и кровь.

В мае Иггдрасиль наращивал зеленые доспехи, и Вотан свивал гнезда из длинных листьев и ветвей. Он проводил на вершине все лето, спускался на землю лишь к осени, когда Иггдрасиль сбрасывал листву, а в поместье начинался сбор винограда.

От первого брака у Максимилиана Шрамма родилось трое детей. Сын и две дочери. От второго – еще один сын и Вотан. Шрамм не любил детей. Дочери – некрасивы, сыновья – мягкотелы. Только Вотан пока себя не проявил.

– Ты – мякиш, Вотан, большой серый мякиш, – Шрамм-старший мял хлеб в руках и окунал в вино. – Только Один знает, что из тебя выйдет и будет ли толк. Прервется ли наш род или же твой корень даст новую ветвь. Только Один знает. Его воля на все.  

По воскресеньям собирались в гостиной. Сестры молча обходили мужчин по кругу – одна слева разливала жидкий суп, другая справа – раскладывала жесткие куски мяса. К мясу полагалась кислая капуста. Вотан съедал ее и до утра вторника мучился животом.

– В ваших жилах помойная жижа, а не арийская кровь, – в очередной раз говорил Шрамм-старший, голубые глаза темнели под совиными веками. – Вы недостойны предков. Мужчины нашего рода созданы для того, чтобы убивать. Женщины нашего рода созданы, чтобы ублажать мужей и рожать новых воинов. Так было, но этого нет. Ваши матери умерли в родах, и видит Один, я не жалею ни о той, ни о другой. Он не дали мне то, чего я всегда хотел, – наследника, которым бы я мог гордиться.

Вотан, сын мой, ты – последняя надежда.

Вотан перехватывал взгляды сестер и братьев, опускал голову. Никто не выдержал испытания Шрамма. У каждого было свое. Вотан помнил, как после испытания сестра Габи уехала на несколько месяцев в монастырь, а единокровный брат Манфред скрутил петлю в сарае – крюк сорвало под весом тела. С тех пор Манфред не мог говорить, ел и пил с трудом, уродливый шрам прикрывал черным шейным платком. Максимилиан требовал, чтобы во время воскресных ужинов платка не было. «У Шрамма шрам» – его это забавляло. Габи при виде маленьких детей и беременных животов начинала плакать и шить, ее запирали в комнате, где до самого потолка была гора пеленок, обшитых кружевом в пятнах крови.

Испытание Вотана еще не пришло.

Он хорошо запомнил 1929 год. Начало Великой Депрессии. Отголоски из-за океана. Пачки газет в рабочем кабинете отца. Нервозность управляющего. Безупречность и буйство лоз в Старом Свете. Повсюду: во Франции, в Испании, в Италии и Германии в дубовых бочках созревало вино, и оно обещало стать лучшим с начала столетия.

– Три года, – говорил отец, проходя между аккуратными рядами. – Природа дала нам три великолепных года. Ее прощальный дар. Вотан, ты чувствуешь ЭТО?

– Что именно? – мальчик шел по следам отца. Босые ноги отмечали каждый камешек. Максимилиан требовал снимать обувь в виноградниках – землю, рождающую хорошее вино, нужно не только уважать, но и чувствовать.

– Все провоняло войной. Она еще не дошла до нас, но нос – мой нос – ее чует. Я помню этот запах, сын. Он пришел задолго до четырнадцатого. Эрцгерцог был еще жив, и его жена-шлюха тоже, а во всей Европе стоял смрад. Гниль и страх. Запомни, Вотан, смерть не воняет. Только страх заставляет нас смердеть. Только он. Смерть делает из человека либо труса, либо героя. Третьего не дано. Германия вырастила поколения трусов, и теперь у нее лишь один шанс вернуть свое величие. Либо Германия победит, либо погибнет, но и тогда весь мир окажется под ее обломками.

Максимилиан коснулся упругих ягод, подернутых матовой пленкой.

– Даже если этот мир рухнет, останется вино. Что может быть лучше вина Великой Депрессии? Только вино через год после Великой депрессии. Мы будем пить вино и сражаться.

– С кем?

– Со всем миром! Германия будет сражаться со всем миром и победит. Я это вижу. Скоро придет человек, который объединит нас, он даст шанс – очиститься от унижения и поражения в прежней войне. Знаешь, что, сын? Когда все начнется, я первый сожгу французские виноградники. Приду и сожгу. Все! Начну с Бордо и закончу Бургундией. Мир будет пить только немецкое вино. Мы удобрим лозы кровью, и они дадут превосходное вино. Сильное. Терпкое. Вино истинных арийцев.

Они остановились возле небольшой беседки на стыке Сильванера и Лембергера.

– Сегодня наш вечер.

На деревянной доске сыр и ветчина.

– Белое? Красное?

Вотан знал ответ и на этот вопрос:

– Красное, отец.

 Макс разлил вино, взял бокал, чуть покрутил. Вино нехотя пробудилось. Потянулось, раскрываясь. Красные ягоды, танины. Нос уловил аромат кожи. Так сегодня пахла кожа Марии, горячая, солоноватая от пота и пряная от травы. Он в первый раз целовал Марию. В жилку на шее. Жилка билась как воробей в силках.

Первый глоток.

– Тебе шестнадцать, – задумчиво сказал Макс. – Пора.

Сердце Вотана громко стукнуло и, оборвавшись, рухнуло вниз.

Испытание лозой.

Залпом допил вино.

– Можно еще?

Макс наполнил бокалы.

– Боишься. Братья боялись, сестры боялись. Я сам когда-то боялся. Но смог. Они –

нет. Вот и вся разница. Ты сможешь, и станешь моим наследником. Других у меня нет.

Лоза, Вотан, есть жизнь. Жизнь всегда проверяет нас, днем и ночью: и ей плевать, насколько ты благочестив, как часто ходишь в церковь и молишься ли по утрам. Сломаешься или нет – вот ее испытание. Не бывает жизни без жертвы, как не бывает и вина без жертвы. Вопрос лишь в том, готов ли ты принести жертву? Только и всего.

Вотан сделал глоток. Осенним костром догорало небо. Вино обжигало нёбо. И на мгновение, ему показалось, что и небо, и нёбо одно и то же. Он сам. В темноте чернел Иггдрасиль. Вотан слышал его дыхание.

Другой отрывок: https://mo-nast.ru/iz-romana-odin-degustacija-mertvyh-vin/

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

The post Из романа «Один»: Макс и Иггдрасиль first appeared on Анастасия Монастырская.

The post Три слова для того, чтобы проснулась фантазия first appeared on Анастасия Монастырская.

Аромат давленой черной смородины. Густой, плотный. Кофе и ваниль в петербургской коммунальной квартире. Сигарета. Бой часов. Вино умерло совсем недавно, и девяти дней не прошло.

Алевтина держит бокал на расстоянии: цвет еще насыщенный, темно-рубиновый, как перстень на ее левой руке.

– Мы ждем вашей истории, Изольда, – говорит Казус. – О чем она?

– Об убийстве, которое так и не было раскрыто.
Если вы когда-нибудь бывали в коммунальных квартирах Ленинграда, то, помните длинные темные коридоры, большие кухни с окнами в дворы-колодцы, двери на замке, вечно занятый туалет, график уборки.

В такой квартире жила старуха. Маленькая комната чулком, в которую едва поместились кровать, стол и телевизор. На кухне – стол и пустой холодильник. Поначалу соседи заглядывали туда, но кроме кусочка сливочного масла, пяти яиц и пакета молока поживиться было нечем.

Старуха тоже была маленькой и незаметной. Как ее звали? Никто не помнил. Откуда она? Никто не знал. Иногда она днями, а то и неделями не появлялась из своей комнаты, и соседи совсем забывали о ее существовании. Разве что только мытые полы по графику уборки да свежий пакет молока в холодильнике свидетельствовали, что жива.
Старуха выходила на кухню по ночам. Садилась за свой маленький столик и курила, глядя в окно напротив, где жил ее бывший муж.

Некуда спешить. Время всюду поспевает.

Она вернулась в Ленинград в 1953-м. Без особых иллюзий и надежд. Иллюзии, надежды, красота, молодость остались в прошлом. Радуйся, что жива. Радоваться разучилась. В старом вонючем пальто, в размокших сапогах, с узлом, позвонила в свою квартиру. Открыл муж. Узнал. Вытолкал на лестницу.

– С ума спятила! Вдруг увидят! Впрочем, подожди.

Закрыл дверь на цепочку. Шаги вглубь. Жадно прислушивалась. Голос сына. Женский голос.
Вернулся и сунул в руку скомканные бумажки.

– На первое время хватит. Больше не приходи. Заявлю, куда следует. Ты меня знаешь. Ничего личного. Все по справедливости.

Три рубля. Только потом узнала, что тогда он тоже на нее заявил. Он это был, он. Развелся сразу, как взяли. Что уж тут ворошить?

Время всюду поспевает.

Устроилась дворником – удалось получить комнату, окна в окна. Усохла, стопталась, привыкла быть незаметной. Иногда она проходила мимо, он даже не вздрагивал.

Год за годом наблюдала. Муж старел. Сын взрослел. Женился. Появились внуки. Мужнина жена обрюзгла, потяжелела. Но на пальце по-прежнему был рубин. Ее рубин. Подарок на восемнадцать лет от папы-академика. Она многое забыла, но тяжесть камня в золотой оправе помнила хорошо. Как сняла его в тот вечер перед тем, как идти в ванную. Как в дверь позвонили, муж открыл, и все закончилось.

А потом они завели собаку. Стали гулять по вечерам. Полчаса влево от детской площадки, полчаса вправо от детской площадки.

Конечно, можно было приурочить к дате, и это было бы красиво, но она решила так, как решила.

В тот вечер она ждала под дождем. Они вышли, спустили собачонку с поводка, и присели на скамейку.
– Холодно сегодня, – сказал муж.
– Осень, – ответила жена.

Старуха подошла сзади. Ее движения были точны и красивы. Подбежал пес, заскулил … затих.

Без свидетелей. Старуха сняла с пальца кольцо и вытерла нож о чужое пальто.

Ничего личного.

Все по справедливости.

The post Из романа «Один». Дегустация мертвых вин first appeared on Анастасия Монастырская.