Больше всех городов Мара любила Питер — за чувство бездомности.

В этом городе она была везде и нигде.

Всем и никем.

Со всеми и сама по себе.

Ближе к вечеру город стирал ее суть, утром рисовал заново. Отражение в зеркале подсказывало, какой Мара будет сегодня.

Сегодня она ведьма.

Квартиру сняла неделю назад. Хозяйка — интеллигентка в пятом поколении — долго извинялась за отсутствие мебели и ремонта. Мара безучастно приняла извинения и заплатила за полгода вперед.

Квартирка была маленькой, выбеленной до нищенской чистоты. В узкой, похожей на чулок, комнате, кривилось окно в облупленной раме. Если забраться на широкий подоконник, можно увидеть весь двор-колодец: толстый тополь с обрубленными ветвями, голубые скамейки под снегом, красный мяч, забытый с осени. На мяче, нахохлившись, сидела грустная и больная ворона. Сюжет для Пикассо.

Все это Маре понравилось.

Понравилось и старинное зеркало во всю стену — овальное, в черной резной раме.

В день новоселья купила кресло и поставила напротив своего отражения. Теперь есть, с кем говорить.

Бабка в зеркале проявилась размыто — то ли амальгама старая, подернутая разводами и временем, то ли бабка пребывала не в духе.

— Опять налегке? — подслеповато прищурилась.

— Лишние вещи — лишние судьбы. Сама учила.

— Не тому я тебя учила, — выглядела она и правда неважно. — Да что теперь говорить? Всегда все делала по-своему!

— Как и ты, — мгновенно ощерилась Мара. — Одного поля ягоды.

— Волчьи, на бузине настоянные. Съешь — отравишься! Что, в слова, внучка, играть будем, или сразу к делу перейдем?

— Хоть в слова, хоть к делу. Я тебя не звала. Сама явилась.

 Рука с узловатыми нитками вен неуверенно легла на стекло. Примерилась. Надавила. Старые зеркала прочно держат мертвых, не то, что новые. Через новые — любой морок пройдет, не зацепится. После нескольких попыток Софья признала поражение:

— Пора тебе, Марушка. Время сгустками. Не опоздала бы. Дни наперечет. Еще немного, и не справишься. Жаль, не дожила я, помочь не смогу.

— Не дожила — сама виновата, — Мара и без старухи знала, что время пришло. День за днем тасовала имена, не зная, кто сделает первый шаг, будет ли этот шаг правильным и надо ли ей, Маре, вмешиваться. Оставить все, как есть? Пусть между собой передерутся. Один свое возьмет, и ладно…Маре ничего из обещанного не надо: ни силы, ни власти, ни времени. Свою бы жизнь прожить — хоть и кое-как, но по-своему.

Бабка сделала еще одну — слабую — попытку проникнуть в комнату. Зеркало хрустнуло, подернулось белесоватым инеем. Выстояло.

— Что о том говорить, Марушка? Ошиблась я. Всю жизнь грызла чужие души, а тут ошиблась. Не по зубам душа оказалась. Да что там душа! Душонка!

Старуха ударила по стеклу в бессильной ненависти — появилась тонкая паутинка морщин. Неужели пройдет?

— Придется тебе, внученька, все самой сделать. Помнишь, дитятко, как учила тебя?

Руки слепо и быстро шарили по стеклу, и казалось, что их у бабки отнюдь не две.

— Ты главное, не бойся, — жадно шептала старуха. — Тетрадочку мою возьми, прочитай еще раз и делай все, как там сказано. Поняла? Послушаешь меня, силу невиданную обретешь, мне поможешь. Поможешь ведь, внученька? Кровинушка! Одна осталась.

Застонала:

— Вырваться отсюда хочу, Марушка! День за днем муку терплю — силы на пределе. Холодно тут, неуютно. Не успокоиться. А с тобой мы потом славно заживем. Как раньше.

— Куда рвешься, коли мертвая?

— Думаешь, мертвая, так и со счетов списать можно? — узкие губы приоткрыли ряд желтоватых хищных зубов. — Ошибаешься, внученька. Вам, живым, и не понять, какая власть у вас в руках и что с ней сотворить можно, а мы-то здесь зна-а-а-ем… Вырвусь отсюда — еще служить мне будешь. Прощения попросишь. Го-о-рдая! Всю жизнь гордячкой была, как и мать твоя…

Знала, чем задеть. Пусть и по ту сторону, но былой хватки не потеряла. Только зря про мать напомнила… Тема запретная, неблагодарная. Густая волна ненависти стремительно поднялась по пищеводу, лоб покрылся холодной испариной. Пальцы сами собой сложились в ведьминский знак. Ударить бы по ней со всей силы, наотмашь, чтобы кости хрустнули, смялись, чтобы взвыла старуха от фантомной боли, скорчилась, поникла…

Вовремя опомнилась. Бабка того и ждет, провоцирует, вон как подобралась в прыжке. Чисто кошка. Ей всего-то через стекло пройти, а там никого не пожалеет, внучку — первую уничтожит. Не те времена, чтобы жалеть. Каждый за себя.

Мара с усилием разжала пальцы, сглотнула, отгоняя привкус ненависти:

— Все, выходит, рассчитала. Всем роли распределила. Только и осталось, что за ниточки подергать. Так?

Веки старухи дрогнули. Словно Мара сама их за ниточки потянула. Взгляд злой и колючий. Живой. Все сокрушит, ничего не оставит. Вот и Мара такая же.

— Уходи. Не о чем нам с тобой говорить. Каждый сам за себя. У тебя свой путь, у меня — свой. Не пересечемся.

Бабка зябко куталась в черную шаль и молчала. Даже сквозь стекло Мара чувствовала запах табака и тлена. Так же пахли и мысли.

— Изменилась ты, Марушка. Сильно изменилась. Постарела. Страшно со временем шутки шутить да в прятки играть? Стра-а-а-шно. Правильно боишься. В тетрадочке ведь не все написано, многое здесь осталось, — она постучала себя пальцем по лбу, палец мягко проник в череп до самого основания. Бабка вынула его и недоуменно рассмотрела — лохмотья кожи, сквозь которые желтела кость. Во лбу — дырка с рваными краями.

      — Плоти совсем не осталось, — сообщила зачем-то растерянно. — Тлею. Больно. И не забыться, здесь и так забытье…

       — Уходи, — упрямо повторила Мара. — Оставь нас в покое! Всю жизнь по твоим правилам играем, себя растеряли. Ты же нас уничтожила! Всех!

— Сочтемся обидами? — спокойно ответила старуха. — Пусть так. Честно. Самой надоело притворяться: дитятко, Марушка, кровинушка… Тьфу! То, что ненавидела и ненавидишь меня, знаю. Так и мне тебя любить незачем. Но люблю. Столько сил в тебя вложено. Только нас с тобой не любовь держит, а время. Оно посильнее любви будет. Время всего сильней. Думаешь, я тут не вижу, как сама к ним подбираешься? Круг за кругом сужаешь. Со мной или без меня — ты все равно это сделаешь. Не противься, Мара. Без меня ты с ним не справишься. Против Кайроса никто не устоит.

— Я справлюсь, — в уголке треснувших губ показалась капелька крови. — У меня — получится. Уже получается.

— Ой ли? Так хорошо получается, что ты теперь и смотреть на себя боишься?

Мара одним движением сбросила халат и предстала перед зеркалом.

— Чего мне бояться? Молода! Красива! От мужиков отбоя нет.

— Ты мне весь свой антураж не показывай — другим оставь, — старуха небрежным жестом приказала надеть халат. — Я тебя сейчас настоящую вижу. И ты себя видишь.

— Почему ты мне не сказала? — глухо спросила Мара, поднимая халат с пола и прикрывая тело, которое несколько месяцев отчаянно ненавидела. — Почему ты не сказала о цене?

— Твою — не знала. Свою — да, приняла когда-то, смирилась, — старуха кивнула на стекло. — Чем больше противишься, тем хуже. Время все равно свое возьмет — с тобой или без тебя, ему неважно. Это Кайрос. Нельзя быть во времени, а потом выйти из него. Нельзя дышать им, пользоваться — а потом взять и отказаться: все! мне больше не надо. Лучше сделай, как надо, Мара. Не сопротивляйся. И всем будет хорошо.

 Хорошо не будет. Никому. Мара знала доподлинно. Ведьмам это дано — знать. На годы вперед: что, как и с кем будет. Знание горькое, полынное. И оттого горькое, что и свою судьбу знаешь. Знаешь, а изменить ничего не можешь. Как ни крути, как ни путай, выйдет так, как предсказано.

Время играет на вылет. Всегда и во всем. Несмотря на игроков и предложенные условия. Единственное правило, которое нельзя изменить. Играть на вылет. Или навылет. Это уже нюансы. Но, как сказала бабка, суть одна.

Врет старуха. Шкуру свою спасает, от которой еще немного и совсем ничего не останется. Вот и торопится, пока совсем на нет не изошла. Не скелетом же в этот мир возвращаться? Плоть наращивать — тут силы нужны и мастерство.

Нет ни сил, ни мастерства. Только Кайрос. Всемогущий. Вот он может.

— Приведи их ко мне — разбуженных, опутанных, — шептала тем временем бабка. — Хочешь сюда, к стеклу этому, хочешь к могиле моей. Дальше сама все сделаю. Ты в сторонке постоишь, посмотришь, поучишься… Захочешь — поможешь. Ох, и заживем мы с тобой тогда. Лучше всех заживем. Приведешь?

Четыре имени. Пятое ее — Мары. Она — центр. Бабке все пятеро нужны. И в стороне не остаться. Даже в смерти найдут.

— Приведешь?

Не могу, не хочу, не буду!

— Подумаю.

— Свое, значит, затеяла.

Мара дернула плечом — узким и острым.

— Твое какое дело? Ты — там. Я — тут. Сама по себе. Я тебе не мешаю, и ты не мешай.

Смех у бабки еще при жизни был отвратительным — ржавое железо.

— Ну, что ж… Уважаю, дитятко. Выросла. Сама по себе. Что ж, думай. Думать — хорошо, если недолго. А задумаешься — еще раз на себя посмотри. Может, тогда решение быстрее придет.

— Пошла прочь!

Бабка угрозу расслышала, отступила. Покаянно сказала:

— Теперь и не знаю, когда свидимся, Марушка. Без зова не приду.

— Не позову.

Губы старухи задрожали. Смерть многих делает сентиментальными.

— Ты — одна и осталась. Все тебе отдала.

— Не просила.

— А я все ждала, когда хоть что-то у меня попросишь. Так и не дождалась.

Мара подошла к бабке. Ладони по ту и эту сторону стекла на мгновение соприкоснулись. В руку ударили сотни холодных игл. Снова стало страшно и холодно. Кругом смерть — что здесь, что там. А жить-то когда?!

— За тебя, внученька, сердце болит, — пожаловалась бабка, и Маре показалось, что на миг вернулась прежняя жизнь. — Сердца нет, а болит. На кладбище-то хоть приедешь?

Мара отодвинулась. Пальцы не слушались.

— По весне. Зима сейчас. Мерзну.

Взгляд за стеклом жадно метнулся к окну:

— Снежно у вас, красиво! Давно такой зимы не было, пока жила — все слякоть и слякоть…

— Метет каждый день, — зачем-то сообщила Мара. — Через сугробы не пройти, хоть на санках съезжай.

Бабка грустно улыбнулась:

— Как на хуторе было хорошо зимой, помнишь? Тихо, сумрачно, печка теплая, и сказки по стенам и потолку бегают. Какую поймаешь, такую тебе и сказываю. Но ты больше всего про отца любила слушать… Каждый раз — новая сказка. Хочешь, сейчас тебе скажу? Про отца-то?

— Ты… это… лучше иди… Замерзла я с тобой.

Зеркало заиндевело.

Ушла, не прощаясь.

Обиделась.

Мара зажгла сандаловую палочку на подоконнике и закурила, глядя на растущую Луну за окном. Благовоние смешалось с табачным дымом. В горле и в ноздрях защекотало. Неужели заплачет?

Ни намека на слезы. Оно и к лучшему. Не время плакать.

Пальцем зачерпнула теплый пепел и провела по стеклу, рисуя Кайрос-спираль.

У времени нет ни начала, ни конца, время неторопливо бежит по кругу, повторяясь и различаясь. В лицах и судьбах.

Другой отрывок: https://mo-nast.ru/iz-romana-kajros-kazus/

Моя страница в ВК:https://vk.com/public176523965

The post Отрывок из романа «Кайрос»: Мара first appeared on Анастасия Монастырская.

Петр Аркадьевич Сухопаров не любил зиму. Зимой он быстро толстел и становился раздражающе медлительным.

Каждый день, ровно в час дня Петр Аркадьевич выходил из серого здания на торце Суворовского проспекта и шел пешком в Смольный — обедать. В Смольном готовили вкуснее, дешевле и разнообразнее. Столовую, точнее кафе, в Правительстве Ленинградской области, где он работал, Сухопаров также не любил. Как не любил и свой кабинет, в котором, помимо него, сидели еще две одинокие барышни. Барышни соревновались за внимание Сухопарова, но делали это пошло и неинтересно. Бесконечные и неумелые знаки внимания утомляли, а ремень, больно впившийся в нагулянный за зиму жирок, раздражал.

До отдельного кабинета Петр Аркадьевич еще не дорос. Не дорос он и до Смольного. Подниматься по служебной лестнице оказалось невероятно трудно. То ли одышка мешала, то ли червячок сомнения, сидевший глубоко в подсознании. Так что за пять лет на государственной службе он с трудом одолел всего лишь пару крутых ступенек —  став первым замом второго зама. Иными словами, никак себя не проявил, и начальство от этой лености вдруг забеспокоилось, предчувствуя подвох. А ну, как подсидит?

Последние три месяца жизнь Сухопарова стала невыносимой. Он без конца писал отчеты, переделывал документы, ходил на заседания и думал, что не доживет до весны. По ночам будили мороки, запах влажной, чуть подгнившей земли, и он просыпался от странного чувства, что все в его жизни идет не так. Ближе к утру становилось совсем плохо, и Петр Аркадьевич коротал рассвет на кухне, спрятавшись в большой чашке черного горького чая.

Понедельник не стал исключением. Сухопаров брел по вычищенной асфальтовой дорожке и думал о том, как все его достало. Рядом шли такие же, как и он, государственные единицы, важные, сытые, гладкие. «Мы все одинаковые, — мелькнула мысль. — Не различить. Хорошо еще, что паспорта у всех разные. И должности. Хоронить станут — не спутают».

Человек, попавший во власть, практически сразу меняет привычки, мировоззрение и гардероб. Было бы странно, если бы он продолжал ходить по правительственным коридорам в неполитических носках. Как раз это Петра Аркадьевича нисколько не удивляло. Удивляло другое. За считанные дни новоиспеченный чиновник начинал говорить на другом языке. Язык был, как латынь: мертвый и гладкий. Не нужно правильного произношения, достаточно правильной тональности.

Сухопаров снова и снова вслушивался в эту речь. Она была мягка, округла, словно крупная галька, обкатанная океаном. Безупречна в своей значимости. Даже неправильные ударения не нарушали должного впечатления. Многолика и суха, как хамелеон на солнце, она была разумна, добра и даже претендовала на вечность — длиной в квартал.

Разговаривая с коллегами, Сухопаров чувствовал себя гусеницей, упавшей на страницу Большой советской энциклопедии. Узнавал отдельные слова, но не понимал общего смысла. И становилось тошно. Оттого, что ему врали. И он знал, что ему врут, но был вынужден слушать, как ему врут. Зачем? Чтобы знать, в чем именно ему врут.

Ну, знает он, а дальше-то что! От этого только хуже. Куда ни шагни, везде цугцванг.

Он разделся в гардеробе, миновал контрольные воротца и пошел на запах еды. Малиновые ковровые дорожки вытерты, хотя их совсем недавно меняли. Новый виток раздражения.

В столовой взял первое, второе, салат и компот. Уселся за свободный столик.

— У тебя свободно? — начальник плюхнулся напротив. — Отчет готов?

Сухопаров что-то промычал в ответ. Настроение колебалось на отметке zero и в любой момент могло уйти в минус. Он не хотел думать ни про отчет, ни про начальника, ни про себя.

— С девчонками ладишь? — начальство шумно хлебало кислые щи. — Правильно делаешь. Привечай, но держи на расстоянии. Девки у тебя в отделе немолодые, незамужние, напридумывают себе черт те чего, а нам с тобой потом решай. И спать не вздумай!

— С которой? — Сухопаров позволил намек на иронию.

— Ни с одной. Мы с тобой, Петя, идем на повышение! Очень скоро идем. Документы все уже там, — многозначительный взгляд в потолок. — Все должно быть безупречно.

Так и сказал: мы. Подразумевая, что если Петя будет хорошим, если Петя будет паинькой, то он, так и быть, возьмет Петю за шкирятник и подтащит наверх, раз у самого Пети ни ума, ни силенок на это не хватает.

Кивнул, старательно изображая благодарность. Здесь так принято. Хочешь удержаться на ступеньке — изображай.

— В Смольный-то хочешь? — спросил вдруг начальник. Его щеки горели, а дыхание слегка отдавало коньяком. Коньяк на морозе — первое дело для сердечника.

— Хочу, — ответил Петр, допивая компот. — Все хотят.

— Но не все попадают. Помнишь, мультик такой: «Все псы попадают в рай»? Мы его с дочкой часто смотрели… — начальник вздохнул и рефлекторно потянулся в карман — за фляжкой. Вовремя опомнился, достал платок, вытер лоб и вышел.

После развода начальник часто выпивал, и Петр Аркадьевич знал, что никакого повышения не будет. В этой системе можно годами держаться на плаву, не двигаясь с места, а можно и камнем уйти на дно. Неблагонадежность заразна.

Петр Аркадьевич вспомнил вчерашний день, и ему тоже захотелось выпить. Сколько они с Ларисой встречались? Год? Два? Теперь и не вспомнить. Познакомились на какой-то вечеринке, понравились друг другу, сошлись. С ней было тепло, спокойно и удобно. Сухопаров-старший Лару одобрял и регулярно заводил разговор о свадьбе. Лара в ответ загадочно улыбалась и иногда оставалась на ночь.

Вчера она тоже осталась. Навсегда. Утром отец выглядел смущенным и одновременно счастливым.

— Тебе придется найти квартиру, Петя, — ласково сказала Лариса. — Мы не торопим, конечно, но ты — большой мальчик, сам понимаешь: медовый месяц и все такое.

— Понимаю.

— Недели хватит?

— Уложусь, — он прошел в свою комнату и плотно закрыл дверь. Хлипкая фанера едва приглушила русалочий смех и звук поцелуев на кухне.

Рухнул на кровать, еще хранившую запах духов, обреченно закрыл глаза.

Эх, Петя-Петя, Петя-дурак! Герой русской народной сказки: «Как Петя счастье свое искал, да прошляпил».

На отца не злился. Да и на Лару не держал обиды. Пустяки, дело житейское! «Была тебе любимая, а стала мне жена!». Так ведь и любимой не была, себе-то зачем врать?. Повстречались — разбежались. И как все интеллигентные люди останутся в хороших отношениях.

Хорошие отношения — никакие отношения.

Он еще покопался в себе и вдруг с удивлением обнаружил ростки злости. Чувство было новым, неожиданным и очень сильным. Петр Аркадьевич даже остановился, пробуя его на вкус. Он злился на себя.

Неправда, когда говорят, что проблема — как змея, кусающая себя за хвост. Проблема — не вещь в себе. Проблема — в человеке. Вот Сухопаров и был такой проблемой. Только до этой секунды он никак не мог понять, что с ним не так, что он делает неправильно и почему он это делает. Вся жизнь показалось заплесневевшим куском хлеба. Выбросить бы! Ну, выбросишь, а дальше?

А что, собственно, дальше? Почти сорок. Семьи нет. Квартиры нет. Машины нет. Денег нет. Его самого нет. Для чего все это, что люди называют нормальной и счастливой жизнью?

Сухопаров миновал охрану и подошел к лифту. Ждать пришлось долго. Смотрел в свое размытое отражение, ощущая, как к горлу подбирается тошнота. Двери открылись. Сухопаров вошел, нажал круглую яркую кнопку с номером и осторожно проглотил склизкий комок. Вроде обошлось.

Коридоры власти были узкими, длинными и запутанными. Сухопаров рефлекторно петлял, то и дело останавливаясь, чтобы пожать влажные гладкие ладони и ответить, как идут у него дела. Хреново идут! Но он растягивал пересохшие губы в улыбке и говорил, что все хорошо, а будет еще лучше.

Из приоткрытой двери начальственного кабинета — легкий коньячный флер. Вдруг тоже захотелось выпить, но выпить нечего, не с кем и не к месту. Хотя на последнее, честно говоря, совершенно плевать.

Он открыл дверь и споткнулся на пороге. В ноздри ударил свежий запах молодой земли — жирной и влажной, почему-то напомнившей жадное женское лоно.

— Ой, извините! — коллега Оленька торопливо подметала пол. Вторая — Машенька — на вытянутых руках держала оплетенный корнями земляной ком. Длинные сломанные листья болтались на тонких сосудиках-прожилках.

— Мы цветы решили пересадить, пока вас не было, — пояснила Машенька, словно Петр Аркадьевич с детства слыл законченным идиотом, и ему нужно все объяснять медленно и вдумчиво. — Горшок упал и разбился.

— Разбился? — Сухопаров недоуменно взглянул на осколки. Голова кружилась.

— Ну да… Взял и разбился. Почему-то.

— Другой есть? — хрипло спросил Сухопаров.

— Есть. Только цветок все равно сломался. Не выживет.

— Дайте!

Оленька услужливо подставила керамическое кашпо.

Сухопаров наклонился и зачерпнул ладонями землю, на мгновение показалось, что ее стало еще больше. Тело пронзила невероятно сладостная дрожь. Дрожащими же руками он взял у Машеньки истерзанное зеленое тельце и бережно уложил на черную, благоухающую весной и жизнью рассыпчатую подушку, присыпал новой порцией земли и погладил сломанные листья, чувствуя, как под его пальцами они оживают и наливаются жизненной силой.

За его спиной восторженно ахнули.

— Воды!

В тот момент, когда вода окропила цветок, и земля вспучилась, медленно оседая, Петра Аркадьевича снова пронзила сладкая судорога. Он застонал от наслаждения.

Еще не понимая, что делает, Сухопаров поднял руки. И по его воле в кабинете поднялся земляной вихрь. Закрутился, сметая бумаги со стола, вырывая тяжелые папки со стеллажей. Девицы взвизгнули, и в тот же момент земля забила им рот и глаза. В круглых глазах застыл ужас.

Сухопарову хотелось убить обеих. Он шевельнул правой рукой, и Машенька закашлялась, выплевывая комья земли. На белой шее билась жилка. Быстро-быстро, в агонии.

Левой рукой Сухопаров отбросил Оленьку к стене. Юбка взметнулась, показав простенькие белые трусики и телесные чулки.

С какой начать? В паху было горячо и тесно.

«Одну убью, другую…».

Девицы мотали головами и выли от страха.

— Ы-ы-ы…

 Это тоненькое «ы-ы-ы» отрезвило и вызвало новую волну злобы.

«Есть лучше… Лариса…»

— Вон! — приказал им Петр Аркадьевич.

Вымело.

Один.

Переводя дыхание, подошел к окну, за которым виднелась площадь, изрытая строительной техникой. Кучи песка и земли, запорошенные снегом. Мелькнула шальная мысль: а что, если…

Воздух стал желто-черно-белым, густым и плотным. Тонны земли поднялись вверх, закрутились смертоносной воронкой, всасывая в себя все вокруг.

Сухопаров швырнул экскаватором в Смольный.

Ковш пропорол решетку и протаранил парадный вход.

Истеричные вопли. Сирены. Маленькие человеческие фигурки, распятые тьмой.

Он всесилен. Вот только что ему с этим делать?

Другой отрывок из романа: https://mo-nast.ru/iz-romana-kajros-kazus/

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

The post Из романа «Кайрос»: Сухопаров first appeared on Анастасия Монастырская.

Алиса дождалась щелчка двери. Приподняла голову. Точно ушел?

Тишина.

Села на кровати.

Быстрый взгляд на часы – детское время.

Потянулась, хрустнув позвонками. И еще. Пока все в жизни не встало на свои места.

Улыбнулась, заметив аспирин. Какой милый мальчик! Весь в нее. Когда-то Алиса с вечера оставляла пьяному отцу трехлитровую банку рассола. Наутро отец гладил себя по умиротворенному булькающему пузу и приговаривал: «Алиска – молодец! Космос, а не дочь!».

Для других Космосом не стала. Может, поэтому так скомкано, нелепо сложилась жизнь?

Голова приятно кружилась, как бывает после шампанского. Хотелось еще. Достала из холодильника бутылку «Asti», босая прошла в ванную.

Вода в джакузи зашумела, запенилась. Мысли стали легкими и простыми. Предвкушающими.

Хлопок. Дымок. Розовое счастье в бокале.

Сбросила халат и застыла обнаженная, чуть покачиваясь на носках.

Произнеси «Кайрос!» и смотри, что тебе в нем откроется!

Кайрос… Бог счастливого мгновения с длинным чубом. Милый мальчик, чем-то похожий на Даника. 

Кайрос –  благоприятный момент.

Переход из одного состояние в другое.

 Чрево, в котором зреют перемены.

 Игра.

Вхождение в события. 

Она услышала о Кайросе на одной из бесконечных вечеринок, куда приходила только потому, что нельзя не приходить. Если ты где-то не бываешь, тебя там забывают. Вот она и отбывала. Чтобы помнили. Из угла в угол – по периметру. Улыбка, кивок головой, снова улыбка. Несколько минут на беседу. Поклон. Все дежурно, технически отработано до мелочей. И снова по периметру.

Вирус скуки, как и вирус среднего возраста, передается воздушно-капельным путем. Вылечить нельзя, примириться, пусть и не сразу, можно.

В этот момент за спиной возникло слово «Кайрос». Алиса обернулась.

Годы, смазанные на лице.  Женщине одновременно можно было дать и тридцать, и семьдесят. Черное платье-балахон скрывало очертания фигуры. Ни одного украшения. Аромат ладана. Алиса решила, что эта женщина – молода,  эксцентрична и себе на уме.

– Вам скучно,  – сказала незнакомка.

– Здесь всегда так, – отмахнулась Алиса. – Скука ­– плата за право быть здесь. Еще пара таких вечеров, и вы привыкнете. Скоро все закончится.

– Вы правы, – ответила женщина. – Скоро все закончится. Вы чего больше боитесь, Алиса, старости или смерти?

Своего имени Алиса не называла, визиток не вручала. Вопрос показался интимным и неприличным. Алиса рассердилась:

– Мы знакомы?

– Мы встречались. Очень давно. Еще до рождения вашего сына. И вы тогда сказали, что боитесь смерти. А теперь?

– Теперь я боюсь старости, но к чему этот бессмысленный разговор?

 – Бессмысленные разговоры меняют жизнь. Вы когда-нибудь слышали о Кайросе?

Они присели на диванчик. Старуха (теперь Алиса точно видела, что это старуха) вложила в ее ледяные руки бокал и жестом приказала выпить.

  Произнеси «Кайрос!» и смотри, что тебе в нем откроется!

…Из поколения в поколение люди совершают одну и ту же ошибку: они верят, что время можно измерить. В сутках 24 часа, в часе – 60 минут, в минуте – 60 секунд, в секунде… Время течет с одинаковой скоростью: для всех оно одно и то же.

Тот, кто так думает, умирает.

60 секунд, умноженные на 60 минут, вложенные в 24 часа и упакованные в 7 дней. Смерть стремительна и незаметна. За день можно состариться на несколько лет, но это замечаешь только в старости. 

Скорость времени у каждого своя. Песочные часы в руках. Тонкая, едва приметная, струйка течет медленно, затем чуть быстрее, еще быстрее и вдруг обваливается горкой на песчаном вздохе.

Все!

Время кончилось.

Вы умерли.

Следующий!

Каждый день – временной разлом: утро-день-вечер-ночь. Переходы незаметны. Вечером невозможно вспомнить утро – каким оно было? Утром – вечер. Линейное время – плохая услуга для памяти. В линейном времени есть прошлое, настоящее, будущее. Но без событий оно всего лишь календарь.  События – только у Кайроса.

Люди несчастны потому, что стареют.

Люди несчастны, потому, что не умеют жить в довольстве и радости. Они заняты поисками счастья, они пребывают в суете, они решают сотни тысяч никому не нужных задач. Подобно Сизифу они толкают мир в гору, и погибают под ним. Все, что от них нужно, поверить в чудо.

Но что есть чудо? Религиозные артефакты? Баснословный выигрыш в лотерею? Появление нового бога? Готов ли человек, чья жизнь внезапно и навсегда станет упорядоченной, красивой и радостной, признать, что именно это и есть чудо?

Я счастлив. Потому и существую.

Счастье для большинства – момент эйфории. Взброс эмоций. Всплеск адреналина. Тот, кто декларирует счастье как единственно возможную доктрину своего бытия, в глазах общества – ненормален.

Ненормально быть счастливым каждый день.

Нормально каждый день чувствовать себя загнанным и неживым.

Ненормально постичь полноту своего «я».

Нормально не знать, зачем ты живешь, и чего ты на самом деле хочешь в жизни.

Ненормально жить качественно.

Нормально умереть кое-как.

Алиса боялась этого – умереть кое-как. Да и жить нормально не получалось: после коротких всплесков радости наступала горечь. За ней приходил страх. Старости, нищеты, зависимости. «Женщине необходимо делать что-то, что поможет ей чувствовать себя «живой», и эта часть ее личного пространства должна оставаться неприкосновенной»,  – это высказывание Алиса записала в ежедневник, но что толку от слов: мужчины, встречи, хобби, экстрим, путешествия – все оставляло ее равнодушной. Физически ощущала, как подкрадывается старость. Морщинка, седой волос, легкий укол в сердце – с каждым днем симптомов становилось больше.

Кайрос дал Алисе то, в чем она больше всего нуждалась. Подчинение. Только теперь не она подчинялась времени, а время ей. Алиса не стала задаваться вопросом: «Почему я?» Приняла новое знание и новые обстоятельства как должное. В кредит.

Событие – сгусток времени и пространства. У этого сгустка свой ритм и своя частота. Уловить ритм – значит, настроиться на событие. Войти в него – значит, пожелать, чтобы все в нем развивалось по твоим правилам и по твоему желанию.

Мы входим в событие, и оно становится живым.

Мы выходим из события, и оно умирает, остается в прошлом.

Иногда мы в нем остаемся, и оно прорастает в нас. На долгие-долгие годы. 

Есть события линейные и с многочисленными комбинациями. Благоприятные и нежелательные. Долгожданные и ненавистные. Свои и чужие. В чужие попадаешь намного чаще.  Свои, когда такое случается, называешь удачей. Но кто сказал, что удача не может быть постоянной величиной?

Это произошло в спортклубе, где Алиса занималась каждую неделю. Тренировки давались тяжело: по своей природе Алиса была ленивой. Она встала на беговую дорожку. Тренажер привычно показал цифры: З. 2. 1. Старт. Полотно под ногами загудело, натужно шевельнулось, пошло, наращивая скорость. 

Хочу, чтобы тренировка уже закончилась.

Первый шаг. Время вдруг стало густым и плотным, будто мягкий теплый кокон обволокло тело. Потянуло за собой. Она физически ощутила это – новое – движение. Дыхание выровнялось, пульс участился. Ноги в кроссовках равномерно отбивали ритм. Впервые за долгое время тело, ум и чувства находились в полной гармонии.

Она не заметила, как без усталости и раздражения отшагала час вместо стандартных двадцати минут. Тренажер замер, и она сошла с него, ошеломленная новым знанием.

«Я просто хотела, чтобы тренировка быстрее закончилась».

Беговая дорожка стала психологическим «якорем». В дальнейшем Алиса усовершенствовала этот прием. Теперь ей было достаточно представить свой первый шаг и гудение тренажера, и она без усилий проскальзывала в нужные ей события. В них всегда было так, как она задумывала: проблемы решались сразу же, нужные люди встречались на пути, словно заранее ее поджидали, она легко и свободно получала все, что хотела, на зависть окружающим…

Чем чаще Алиса входила в состояние Кайроса, тем моложе выглядела. Но иногда – в такие моменты, как сейчас, – ее не покидало ощущение, что это знание – плод чьей-то больной фантазии, и за все бонусы, полученные сегодня, придется платить завтра. Вот только какой будет цена?

Алиса  вздохнула и вошла в ароматную воду. Глотнула шампанского.

Новый Кайрос.

Новое событие.

Все получится.

Жаль только, что она так нехорошо подставила Даника.

Бедный мальчик… Впрочем, он сам этого хотел. Всего лишь одна подпись на мятом листочке, но так хотел Даник и… Кайрос.

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

Другая история из романа «Кайрос»: https://mo-nast.ru/otryvok-iz-romana-kajros-sara/

The post Отрывок из романа «Кайрос»: Алиса first appeared on Анастасия Монастырская.

Сегодня утром Казус увидел, как рушится Эрмитаж. Он ехал на тренинг в фирму Лемешева, но автобус застрял в районе Большой Морской.

Казус вышел и пошел пешком. Дворцовая площадь была огорожена желтой полосатой лентой. Тут и там стояли полицейские. Прохожие бросали взгляд в сторону Зимнего дворца и норовили исчезнуть. Пропадали в тумане, словно прыгали в дыры времени. Разбегались и прыгали. Казус тоже попробовал, но у него ничего не получилось. Туман поперхнулся и выплюнул.

В какой-то момент Казус остался на площади один. Исчезло все: транспорт, люди, желтая ленточка, клубы дыма и гигантские сугробы снега. На Дворцовой площади остались лишь Эрмитаж, Александрийский столп и он, Павел Сергеевич Казус.

В последний раз он был в музее несколько лет назад. Кажется, под Рождество. Одиноко бродил по залам, отыскивая своих любимиц: вечно юную Гебу с кубком амброзии, высокомерную Анну Австрийскую с ее чуть тяжеловатым подбородком, гуттаперчевую девочку на шаре и несравненную Мадонну Литта, на чьих руках покоился упитанный и счастливый младенец. Каждой женщине Казус мысленно признавался в любви. От этих невысказанных, но искренних признаний становилось спокойно и тепло: ни одна не могла заменить любимую женщину, но все вместе служили гарантией того, что однажды он встретит ее, и тогда начнется совсем другая, всамделишная жизнь.

Он любил это слово «всамделишное». И все, что в тот момент происходило с ним, действительно было всамделишным.

Он не понял, как все началось.

Выстрелила ли пушка на Петропавловке, знаменуя полдень, или же в Казанском соборе заплакали колокола, но Эрмитаж вдруг дрогнул и просел. Идеальные пропорции, задуманные Растрелли, исказились. Посыпались стекла, рухнула лепнина, здание крякнуло и, словно в замедленной съемке, стало рушиться. Утварь, статуи, картины, золоченые рамы, старинные гобелены — все это драгоценным потоком поплыло по снегу, пока гигантская гора не остановилась возле Казуса. К его ногам подкатилась голова юной Гебы. Геба больше не улыбалась.

— Это не я, — прошептал Казус. — Видит бог, это не я.

В воздухе мелькнуло крыло — рухнул золоченый ангел.

В первую минуту подумал, что опять пропустил нечто важное в новостях: наверняка, музей снесли, чтобы на этом месте построить гостиницу, бизнес-центр или стадион. Так уже бывало: власти сносили исторические здания и вещали о необходимости культурного наследия. А после строили гостиницы, бизнес-центры и стадионы. В конце концов, надо же где-то жить туристам, заниматься бизнесом и спортом. Не станешь же это делать в захудалом дворце.

Нет, Эрмитаж они не могли… Это же Эрмитаж, это же варварство…

Он повторял слово «варварство». Пока оно не стало всамделишным. Власти сказали снести Эрмитаж, и его снесли.

Другой версии происходящего у Казуса не было.

В отчаянии он оперся на Александрийский столп и почувствовал, как тот качается. Не оборачиваясь, побежал. И даже когда услышал за спиной грохот, не обернулся.  Боялся, что его так просто не отпустят — и, обернувшись, он превратится в соляной столп, на смену прежнему.

Спустя несколько часов он шел по мосту, в алых всполохах мартовского заката и смотрел на идеальные пропорции Зимнего дворца.

Примерещилось. Ничего не было.

Казус присел на скамейку возле заснувшего фонтана.

Надо признаться самому себе: я псих. И все станет на свои места. Все тогда будет простым и понятным. Психи видят мир искаженным и сюрреалистичным. Нормальных людей такой мир пугает. Поэтому нормальным людям о нем рассказывать нельзя. Если  будешь молчать, они будут думать, что ты тоже нормальный, и все будет хорошо. Даже если что-то видишь, надо сделать вид, что ты этого не видишь.

Казус потер виски. Сейчас он чувствовал себя довольно сносно — как человек, который только что нашел выход из долгого и мучительного тупика.

Сейчас он встанет и поедет домой. И будет вести себя отныне как все.

В сгущающихся сумерках ожил дворцовый фонтан. Никто из прохожих этого не заметил. Казус сделал вид, что и он ничего такого не видит. Сидел, одеревенев, и наблюдал, как струя набирает силу, рассыпаясь мириадами брызг. Капли падали на мраморные края и тут же замерзали. Казус подошел поближе.

Вода играючи подбрасывала и ловила какой-то округлый белый предмет. Жонглировала.

Казус подслеповато прищурился.

Это была голова Гебы.

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

Другой отрывок: https://mo-nast.ru/plate-cveta-solnca/

The post Из романа «Кайрос»: Казус first appeared on Анастасия Монастырская.

***
— Доча…
— Я слушаю, — Сара прикрыла трубку ладонью, словно кто-то мог услышать голос отца.
— Доча… Мамка твоя померла. Сегодня утром. Должны были выписать. А она взяла и померла. Отмучилась.
Короткий всхлип.
— Мои соболезнования.
— Плохо мне, доча. Приходи. Помянуть надо.
— Не приду.
— В пятницу придешь?
— Я никогда не приду.
— Но ведь ее хоронить надо, мамку-то твою.
— Твоя жена — ты и хорони.
— Так денег нет.
— Твои проблемы.
Она выключила телефон и убрала в сумку. Закурила сигарету, хотя с ранних лет не выносила запаха табака.
Умерла, значит. Господь примет и обласкает. Таким всегда дорога в рай.
Сара вспомнила прошлый ноябрь. Мачеха затеяла обмен и решила выписать падчерицу. Каждый день звонила Саре и говорила, говорила, говорила… Сейчас Сара уже не могла вспомнить слова, помнила только монотонный, равнодушный голос. Угрожающие интонации. После каждого звонка глотала горстью успокаивающие таблетки.
Как-то, попав под дождь и сняв в офисе ботинки, вдруг уловила сильный запах валерьяны. Он шел от ее промокших ног, из подмышек, промежности. Коллеги морщились и норовили сесть подальше, Сара чувствовала себя прокаженной.
Именно этого не могла простить мачехе. Того запаха. Страха. Ощущения беспомощности.
Умерла.
Ее настоящая мать умерла в мае 75-го. Все заметки на эту тему, Сара прочитала миллион раз. И каждый раз задавала себе один и тот же вопрос: была случайность, или была трагедия? Она даже позвонила Казусу.
— Какой вариант для вас лучше? — спросил он. — Случайность или трагедия?
— Случайность.
— Но вы делаете ставку на трагедию?
— Слишком все срежиссировано. Так не бывает в жизни.
— В жизни бывает по-всякому. Режиссеры мало что придумывают. Все сюжеты из жизни.
— Моя мать погибла.
— Погибла не только ваша мама. Было много жертв.
— В том вагоне погибли все, кроме меня.
— И вам это кажется знаком?
— А разве это не знак?
— Вам стало еще хуже, правда? — после паузы спросил Казус. — Ваша мать поступила так, как вы не смогли. Ваш же поступок сродни поступку отца — трусость. Говорят, тяжело быть героем. Не так. Тяжело иметь свой моральный кодекс и чувствовать себя подлецом. Ведь это не дает вам покоя, Сара?
Она повесила трубку. Но знала, что он прав. Чертов Казус, как всегда, прав. Именно это ей и не давало покоя. Как и запах валерьянки из прошлого.

***
Очередное утро субботы. Сара варила кофе и уговаривала себя, что сегодня все будет хорошо. Сегодня все будет совсем не так, как на прошлой неделе или два месяца назад. Сегодня все наконец-то изменится. Ведь когда-нибудь все должно измениться. Так почему не сейчас?
Нёбо обожгла горечь. В стекло — и это синоптики называют апрелем? — снова бились крупные белые хлопья. В сумке у дверей стандартный набор: фрукты, конфеты, бутылка хорошего коньяка, яркая игрушка — смешной желтый бегемот. На плюшевом пузе вышита ромашка. Любит, не любит… Не любит… Жизнь из глаголов с частицей «не». Сколько всего теперь уже не будет в ее жизни. Какой смысл думать об этом?
В ее доме все было в единственном экземпляре: одна кровать, один стол, стул, одна тарелка, одна чашка. Все старое, убогое, как и она сама. Сара поставила чашку на стол, и от удара она раскололась на две ровные половинки, залив стол коричневой жижей.
Ну и пусть! Какая теперь разница?!
Сапоги. Пуховик. Сумка. Лифт. Дорога знакома до мелочей. Ровно полтора часа до пункта назначения. Ровно пятнадцать минут на встречу. И ровно полтора часа обратно, с десятиминутным заходом в магазин. Бутылка водки, нехитрая закуска и забытье до понедельника.
Суббота — день родительского покаяния.
Как всегда она приехала позже всех. Как всегда вручила заведующему отделением конверт с деньгами, персоналу — скромные подношения. Как всегда прошла в палату.
В ноздри ударил резкий запах мочи и немытого тела. Подавив рвотный рефлекс, Сара подошла к кровати у окна:
— Здравствуй, сынок. Я тебе бегемота привезла.
На поцелуй ее не хватило.
Пристроила бегемота на тумбочку. Села на гостевой стул. Огладила мокрыми ладонями старую трикотажную юбку.
— Как дела? Расскажешь?
В ответ — молчание.
Господи, зачем она только приехала?! Ничего сегодня не изменится. Ни-че-го.
Как и неделю назад Вадим-младший смотрел в одну точку. Из уголка рта текла белесая слюна. Огромная голова с выпуклым уродливым лбом. Искривленное тельце, и ни единого намека на разум. Овощ. Ее единственный ребенок — овощ. Такая у него судьба, как когда-то сказали в роддоме.
— Как дела, девочка? Яблочко будешь?
Нянечка Ирина Матвеевна оказалась, пожалуй, единственным человеком, которому Сара была небезразлична.
Сара взяла яблоко, надкусила. Как всегда кислое.
— Все хорошо. На новую работу устроилась. Начальником.
— Начальником оно всегда лучше, — Ирина Матвеевна без тени брезгливости утерла Вадиму рот, и Сара вновь устыдилась собственных чувств. — Ни перед кем не надо отчитываться. Сама по себе.
— А Вадик?.. Есть изменения?
Вздох нянечки легкий, но без намека на надежду:
— Сама все знаешь, милая.
— Знаю.
— Вот и прими все как есть и перестань терзаться. Ничего тут не поделаешь. Судьба такая. А от судьбы не уйдешь — что на роду написано, то и будет. Бегемот-то какой красивый!
— Возьмите, — спохватилась Сара. — Вадику он ни к чему.
— Вот спасибо. Зарплаты у нас, сама понимаешь… А у внучка день рождения. Пять лет уже…
Бегемот тут же исчез, будто и не было. Вадик-младший на потерю не отреагировал.
Где-то есть здоровые дети, которым исполняется пять лет. Они нетерпеливо разворачивают подарки, задувают свечи на именинном торте, ходят в цирк… Они растут, взрослеют и умеют говорить.
Сара посмотрела на то, что было ее сыном. Даже за это она не могла ненавидеть Вадима. Во всем виновата она.
Это она родила больного ребенка.
Это она сдала его в приют.
Это она жила с чувством стыда и физического отторжения. Сара даже не помнила, когда последний раз прикасалась к сыну. Некоторые дети пахнут счастьем, некоторые — болезнью. Некоторые родительским стыдом.
— До свидания, сынок… — она старалась, чтобы голос звучал тихо и нежно, но сорвалась. Слова погнулись на языке, и во рту появился солоноватый вкус железа.
Вадим вдруг дернулся на материнский голос, протянул тоненькие, обтянутые желтой кожей руки. Будто хотел обнять.
Сара отшатнулась. На мгновение показалось, что в глазах сына мелькнула тень осмысленного сожаления, и это напугало еще больше.
— А-а-а! — завыл Вадик, покачиваясь на кровати. — А-а-а!
Он приподнялся, тело хрустнуло и плашмя упало на кровать.
Крик перешел в свиной, жертвенный визг.
— Ма… ма…
Сара заткнула уши и выбежала из палаты.
Очнулась на черной мокрой скамье.
— Выпей! — кто-то вложил в пальцы пузатую флягу. — Да пей же!
Виски? Водка? Коньяк?
— Коньяк. Виски терпеть не могу — сивуха. А водка тебя не возьмет. Водка для согрева тела, а у тебя душа плачет. Тут интеллектуальный напиток нужен.
— Откуда ты здесь?
В заснеженном саду Мара была, как рябиновая кисть — красная и горькая. Красное пальто, черные волосы, белый шарф.
— Плохо? — ни намека на насмешку, только искреннее сочувствие.
— Хуже не бывает.
— Поехали.
Сара неловко залезла на переднее сиденье. Пристегнулась. Тело благодарно расслабилось, почувствовав тепло. Мара включила музыку: My fanny Valentine.
— Нравится?
— В настроение.
— Пей. Когда плохо, надо пить.
— А когда хорошо?
— Когда хорошо, надо любить.
— Тогда буду пить. Любить мне некого.
— Зачем ты сюда ездишь?
Машина неслась в сторону города, по обе стороны темнели огромные ели во флуоресцентном снегу. Саре казалось, что они въехали в страшную сказку, у которой нет ни начала, ни конца, только множество персонажей и событий.
Мара повторила:
— Зачем ты сюда ездишь?
— Здесь мой сын.
— Здесь твой кошмар. И только от тебя зависит, избавишься ты от него или нет.
— Ты не понимаешь, каково это…
— Каково что?
— Знать, что у тебя такой сын…
Мара резко затормозила. На обледенелой дороге машина вильнула и ушла в сугроб.
Они сидели в салоне и смотрели, как к лобовому стеклу прижимается снег.
— С ума сошла! — в горле Сары булькнуло. — Мы же могли погибнуть.
— А тебе не все равно? Раз — и кончились все проблемы. Перестанешь сюда ездить, перестанешь себя терзать, перестанешь мучиться собственной ущербностью. Дышать перестанешь. Бонус от бытия. Хочешь так? Могу устроить.
Как же вы все меня достали, кто бы знал! Почему просто не жить?! Без рефлексий и разрешений. Тебя выпустили в этот мир, хлопнули по заднице и сказали — дыши! Так дыши же, черт тебя побери!
Сара вылезла из машины, зачерпнула пригоршню снега, омыла пылающее лицо.
— Дай флягу!
Мара усмехнулась:
— Сама возьмешь.
Несколько глотков винтом. Снова снег в лицо. Снова коньяк.
— Полегчало?
— Полегчало.
— А теперь все-таки ответь. Зачем ты сюда ездишь?
— Здесь мой сын, он болен…
— ЗАЧЕМ ТЫ СЮДА ЕЗДИШЬ?
— Мне стыдно!!! Мне стыдно, что я родила такого ребенка, мне стыдно, что я сюда его сдала…
— ЗАЧЕМ ТЫ СЮДА ЕЗДИШЬ?
— Замолчи, замолчи, замолчи…
— ЗАЧЕМ ТЫ СЮДА ЕЗДИШЬ?
Сара зажмурилась, чувствуя, как в ней прорывается все самое тайное и постыдное, запрятанное в самую глубь, утоптанное, забытое. Еще немного, и правда выйдет наружу. Еще немного, и Мара все узнает. Простой вопрос жег виски, острым штопором ввинчивался в сознание, причиняя невыносимые мучения.
Мара вновь спросила ее, потянув за штопор…
Сара чувствовала, как медленно выходит «пробка» из сознания… Еще, еще немного…
Она скорее поняла, чем услышала себя:
— Я хочу, чтобы он умер.
— Повтори…
— Я хочу, чтобы он умер.
Сара мельком взглянула на спутницу. Ждала презрения, брезгливости, неприятия — всего того клубка эмоций, который испытывают к тебе люди, если признаешься в чем-то непристойном. В том, что хочешь убить. В том, что хочешь украсть. В том, что желаешь кому-то смерти.
Мара, прислонившись к заснеженному автомобилю, улыбалась пламенеющему небу:
— Наконец-то… Скажи мне, что ты чувствуешь сейчас?
Сара допила коньяк. Отбросила пустую флягу в сторону, и та, коснувшись ближайшего дерева, вдруг вспыхнула оранжевым сгустком. Язычки пламени побежали по мокрой древесине. Дерево охнуло, испуганно качнуло ветвями, стараясь защититься, и задрожало в агонии… Через минуту запылали другие…
— Себя, — ответила Сара. — Я всесильна, и что мне теперь с этим делать?

Отрывок из другого романа: https://mo-nast.ru/otryvok-iz-romana-bez-variantov-istorija-gansa/

Моя литературная мастерская: https://vk.com/public176523965

The post Отрывок из романа «Кайрос»: Сара first appeared on Анастасия Монастырская.

The post Из романа «Кайрос» first appeared on Анастасия Монастырская.