…Хведрунг вылез из гроба. Одежда висельника – просторные тканые штаны и рубаха – ему не понравились. Была бы возможность, он бы сотворил себе другую, но в этом лесу он был никем. Лес ему не подчинялся.

Джейн сказала бы, что этот опыт послан ему свыше – чтобы стать лучше и разобраться в себе. Иногда Джейн была занудой. Мэри бы посоветовала послать происходящее к черту. И в этот конкретный момент он бы послушался Мэри. Но ни той, ни другой сейчас не было рядом, и Хведрунг внезапно порадовался данному факту. Выяснять отношения сейчас не хотелось. Он подтянул штаны и зашагал прочь.

Мимо проскакал всадник: сам белый, одет в белом, конь под ним белый, и сбруя на коне белая, – стало рассветать. Шел он дальше, как проскакал другой всадник: сам красный, одет в красное и на красном коне, – стало всходить солнце.

Шел он так всю ночь и весь день, и лишь к следующему вечеру вышел на полянку. Посреди полянки стоял кривенький дом, пародия на Пизанскую башню. Вокруг сколочен грубый забор из человечьих костей, на заборе черепа людские с глазами; вместо дверей у ворот – ноги человечьи, вместо запоров – руки, вместо замка – рот с острыми зубами.

Не успел Хведрунг постучать, как вновь появился всадник: сам черный, одет во всем черное и на черном коне; подскакал к воротам и исчез, как сквозь землю провалился, – настала ночь. Но темнота продолжалась недолго: у всех черепов на заборе засветились глаза, и на всей поляне стало светло, как среди дня.

Хведрунг подошел к воротам. Замок оскалился:  

– Даже не думай, без пальцев останешься.

– Дома хозяева? Мне бы отдохнуть с дороги, помыться, перекусить, переночевать.

– Не много ли хочешь? – зубы у замка были острые и тонкие.

– Да в самый раз!

– Вон хозяйка возвращается, с нее и спрашивай. Скажет, открою. Не скажет – сожру.

– А не подавишься?

Деревья затрещали, сухие листья захрустели, небо сморщилось. Из
леса выехала ступа, в ступе старуха, помелом погоняет, следы помелом заметает.

– Ну здравствуй, гость заморский, – сказала старуха. – Зачем ко мне пожаловал? Волей или неволей?

– Скорее, неволей. Дорожка сама к тебе привела, – ответил Хведрунг и зачем-то добавил. – Сам бы точно к тебе не пришел.

Старуха молчала. Взгляд у нее был цепкий и молодой.

– Значит, был повод свидеться. Эй, запоры мои крепкие, отомкнитесь! Ворота мои широкие, отворитесь!

Ворота медленно распахнулись, ступа въехала, остановилась у самого крыльца. Бабка выпрыгнула как молодая.  

Хведрунг вошел и оглянулся.

Двор чистый, прибранный. Грядки аккуратные: тыквы да капуста. Цветочки тут и там. Травы. Чертополох. В больших корзинах чеснок и лук, картофель и морковь. В сарайке куры кудахчут. Поросенок по двору скачет с козленочком. И тот, и другой в красных сапожках с золотыми подковками.  Дом же оказался на курьих ногах. Ножки переминались, поджимая пальцы от ночного холода, дом скрипел и кренился.

– Заходи, – пригласила старуха. – Как тебя зовут, знаю, не велика тайна. Я же по-вашему, Ядвигой буду. Ну а выпьем, посидим, так Ягой звать станешь, оно как-то привычнее.  

Он ожидал увидеть старинный уклад – печь, лавки, половички, но внутри все оказалось неожиданно современным. Хведрунг удивленно уставился на холодильник. Яга хмыкнула:

– Так оно удобнее, сынок. Вон тапочки надень, должны тебе быть впору. В ванной комнате найдешь полотенце и халат. Оно, конечно, я должна тебя в баньке выпарить, веничком отхлестать, накормить от пуза, спать уложить, и только по утру спрашивать, но тут уж не взыщи. Не до бани мне сегодня. Так что сам давай, обслужи себя, а мы пока на стол соберем.

–  Верные мои слуги, сердечные други, накрывайте на стол!

Из ниоткуда взялись три пары рук и начали метать тарелки на стол. Хведрунг сглотнул слюну и отправился в ванную комнату.

Вышел разомлевший от горячей воды. Рыжие мокрые косицы завились крендельками. И халат оказался впору, и тапочки, ну а то, что под халатом ничего (и вместе с тем всё!), не привыкать. Обычное дело.

Яга тоже была не при параде. В теплом махровом халате, из-под цветастого капюшона сверкнули глаза.

– Накладывай, что хочешь. И наливочки моей отведай. Сама готовила.

Хведрунг не заставил себя уговаривать. Несколько минут прошло в молчании.

– Что ж ты ничего не говоришь со мною? – сказала Яга. – Сидишь как немой.

– Не смел, – в тон ответил Хведрунг. –  Но если позволишь, то хотелось бы спросить тебя кой о чем.

– Спрашивай; только не всякий вопрос к добру ведет: много будешь знать, скоро состаришься!

– Хочу спросить тебя, бабушка, только о том, что видел: когда шел к тебе, обогнал меня всадник на белом коне, сам белый и в белой одежде: кто он такой?

– Это сын младший, день мой ясный.

– Потом обогнал меня другой всадник на красном коне, сам красный и весь в красном одет: это кто такой?

– Это средний сыночек, солнышко мое красное!

– А что значит черный всадник, который обогнал меня у самых твоих ворот?

– Старшенький мой, сумрак ночной.

Хведрунг вспомнил о поросенке с козленочком, трех парах рук, но промолчал.

– Что ж ты больше не спрашиваешь? – с нажимом спросила Яга.

– Будет с меня и этого; сама же сказала, что много узнаешь – состаришься.

– Хорошо, что спрашиваешь только о том, что видел за двором, а не во дворе! Не люблю, чтоб у меня сор из избы выносили, и слишком любопытных ем!

Она обглодала куриную косточку и бросил на пол. Косточка обернулась цыпленком. Из ниоткуда появилась пара рук, оп, и нет птенца, только желтое перышко и осталось.  

– Ладно, ритуалы соблюдены, пора и к делу перейти, – сказала Яга уже иным тоном. То, что неволей тебя ко мне принесло, это понятно. Гроб был?

– Был.

– И только он тебе впору оказался?

– Друзьям не подошел.

Яга смаковала смородиновую наливочку и задумчиво рассматривала Хведрунга.

– Волчьим духом от тебя за версту несет. При живой-то жене, зачем с ее тенью связался?

– Не устоял, – Хведрунг не стал изображать сожаление. – Как увидел, закрутило. Она так похожа на Джейн, и все же не она. Сильнее, безумнее.

– И красивее, надо полагать.

–  Ну, если чуть-чуть. Мэри совсем другая.

– Другая, – согласилась Яга. – Сначала кажется, что Тень намного лучше. Ведь с ней проще. Тень понимает тебя как никто, она делает то, что ты хочешь. Она знает твои сны и желания. А тот, кто знает сны, сынок, обладает властью над тобой. С Тенью ты чувствуешь себя особенным. Но потом…

– Потом наступает прозрение. Понимаешь, что слишком много теперь связано с ней, с Тенью. Ты хочешь от нее уйти, избавиться, и оказывается, что это невозможно. Без нее ты уже никто. Тебя больше нет.

– Но ты есть, тебе повезло, она не успела в тебе прорасти, ты ушел раньше, – Яга достала трубку и теперь медленно ее раскуривала. – Ну чего вылупился? Песню знаешь? Моя бабушка курит трубку…  Впрочем, откуда тебе знать-то. Ты же не из наших краев, пришлый.

– Пришлый, – Хведрунг зачарованно смотрел на колечки дыма. – Все перепуталось. Я чувствую, как Мэри идет за мной. За мной и за всеми, кто мне дорог.

– Неправильно мыслишь, сынок, – капюшон упал с головы Яги, и под светом лампы засиял гладкий череп. – Мэри идет не за тобой, а за женой твоей. К тебе у нее одна претензия – волчонка ты ей так и не дал. Не получилось у вас детушек, и, слава богам и судьбам, что так вышло. Если бы твое семя в ней проросло, ничего бы уже исправить нельзя. И все же ты прав. Перепуталось все. Вот тебе на роду что было написано? Свою чашу яда принять. А что вышло? Чаша есть, только держит ее не та, кто был тебе по судьбе, и не ты под этой чашей лежишь. Гроб чужой тебе достался, чужая неволя тебя сюда привела.

Мир так быстро меняется, сынок, что мы за ним не поспеваем. И никто, даже норны и старые грайны не смогут предсказать, чем все обернется. В одном ты прав, на тебе метка Тени, и Мэри чует тебя. Тут я тебе помогу. Смотри на дым, слушай, что я говорю, вдыхай дым и повторяй…

Закрутило, захватило, понесло

Через темный лес, через быстрые воды,

Через канавы да коряги, через тела и время.

С ревом, плачем и посвистом.

Лешим гоготом, орлиным клекотом.

Последним стоном и первым криком.

В ребра ударило, сердце надрезало,

Воплем по горлу, по груди когтями.

Взвихрилось, замутнело, зажглось.

Больно вокруг и темно вокруг,

Туман вокруг и горит вокруг,

Светло вокруг, ни зги вокруг.

Сердце сосет, душу грызет,

спину студит, в ушах гудит,

усни, упади, нет ей пути.

След твой сотру и плату возьму.

– След твой сотру и плату возьму, – послушно повторил Хведрунг и встрепенулся. – Про плату разговора не было.

– Ну а ты как думал? – спросила Яга. – У всего есть цена. Я на тебя силы потратила, их восстановить надо. Ты не бойся, сын одноглазого бога, с тебя не убудет. На утро даже не вспомнишь. А теперь спи-отдыхай.

Глаза Хведрунга закрылись, в мыслях поплыл туман, он почувствовал, как его подхватили три пары рук и отнесли в постель. Мгновение, и к нему прижалось женское тело, такое старое и хрупкое, что коснешься – и оно прахом станет. Тело было таким горячим, что опалило и сожгло.

– Дай мне немного силы, – прошептала Яга. – И дай мне немного Тени. У меня давно уже нет моей, а без Тени мы все мертвы.

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

Другой отрывок: https://mo-nast.ru/tag/bez-variantov/page/2/

The post Отрывок из романа «Без вариантов. And down all»: Хведрунг first appeared on Анастасия Монастырская.

Отрывок из романа Без вариантов: Пепельная среда

Мы покрыли мир пеплом, и пришли в никуда.

Пепельная среда.

Маленькая церковь на старом шведском кладбище.

– Он придет, Тимей, – говорит Морти-Смерть. Время-Тимей внимательно слушает. Они выбрали глупые имена и теперь жонглируют ими, словно имена могут что-то изменить. – Нужно немного подождать.

– Пока что он не опоздал, – вторит Время. – Я здесь, я c тобой, Джейн, у нас все под контролем.

От их заботы и внимания – тошно. Путаюсь в свадебном платье (дурацкий фасон!) и ковыляю к выходу. Смерть и Время идут по следу. Они теперь все время идут по моим следам. Других следов больше нет. Только мои.

Каблуки стучат по каменному полу, и тот змеится трещинами. Вот и небо, серое от пепла. Пыльная трава на могилах. Жду дождя – вместо него серый удушливый снег. В нем боль и гарь.

– Джейн, – Смерть касается моего локтя. – Доверься нам. Хведрунг придет, и вы поженитесь. Вы будете счастливы. Вопреки богам и судьбам.

Время молчит. Он напряжен и слегка нервозен. Все идет не так, как нам хотелось, и уж точно не так, как мы задумали.

– Подождем, спешить некуда, – Смерть и Время синхронно кивают и делают шаг назад, пропуская к могилам. Кому как не им понять мою жажду одиночества?

Знают ли они? Незаметно касаюсь живота, в нем новая жизнь. Точнее, две жизни. Знает ли Хведрунг? Будет ли он рад нашим детям?

Хведрунг не придет.

Брожу по могильному лабиринту и читаю фамилии. Здесь Карлсон, там Рай. Чуть дальше Война и Голод. Могила Лилит заросла чертополохом. На могиле Фрейи засохшая роза. 

 Боги и судьбы среди людей. Много их полегло за последний год. И людей, и богов. Не стоило никому бросать вызов, нужно было оставить все, как есть.

Вот только… Я так и не знаю, чья здесь вина.

– Джейн, еще не конец, – сказал Хведрунг в последнюю нашу встречу. – Там, где все заканчивается, всегда есть начало. Важно его не пропустить. Моя маленькая храбрая Джейн, ты справишься. Смерть и Время на нашей стороне, значит, мы будем жить вечно.

Он поцеловал меня и ушел. Поцелуй старого бога, зародившего новую жизнь.

Он не придет. С ним что-то случилось. Что-то нехорошее. Я чувствую это.  Вытираю пепел с лица. Смотрю на руку. Пепел становится кровью.

Где же ты, мой рыжий лис? Вернулся ли ты в старую историю, и теперь опутанный змеями, лежишь на жертвенном камне. Если так, то однажды над тобой снова прольется чаша с ядом.

Или же ты угодил в еще не рожденную историю – дверь захлопнулась, клац, исчезла.  Сколько бы ты ни пытался, из этой истории нет выхода. Чтобы выйти из истории, ее нужно придумать. А тех, кто это может сделать, больше нет.

Или же ты с ней, с Мэри. Вам хорошо вместе, ты счастлив. Если ты счастлив, оставайся там. Здесь, со мной, слишком опасно. А Мэри… Мэри сможет защитить вас обоих. 

Я больше не чувствую тебя. Я даже не знаю, жив ли ты, или я невеста-вдова? Наши безумные действия перепутали сказки, мифы и легенды, и теперь, Хведрунг, ты там, куда мне нет пути. Мне нет пути, пока со мною Смерть и Время.

Мы покрыли мир пеплом, и пришли в никуда.

За последний год я совершила много плохого. Я обрезала тысячи нитей и завязала их заново, спутала и переплела. Я испортила все сказки, которые знала, и перемешала те, которые мне неизвестны. Боги и судьбы умерли, но возродились заново, и теперь они идут за мной по пятам. Только они не такие, как были раньше. Они хуже, страшнее и подлее. И точно также за мной идут Время и Смерть. Мне нужно спрятаться, чтобы не сгинуть. Пусть тебя нет, но я хочу родить наших детей.

– Пора уходить, – Смерть мягко обнимает за плечи. – Скоро здесь будут норны.

– Норны и суспирии. И кто-то из мелких богов. И она. – Время отводит взгляд. – Мы найдем Хведрунга, Джейн, и сошьем тебе новое платье. Идем!

Хведрунг верил, что Смерть и Время защитят. Я знаю – они не смогут. От мелких богов – возможно, но норны и суспирии им не по силам. Те слишком сильны, и как только они найдут нас, наступит хаос. За ними придет она, и мир исчезнет.

– Стань невидимой, Джейн, – теперь я постоянно слышу этот голос. – Стань невидимой для всех, тогда есть шанс все исправить. Вернуть Хведрунга. Родить детей. Договориться с богами и судьбами. Спасти себя. Спасти мир.

– Но как? – мой голос беззвучен. – Как стать невидимой?

– Иди за мной! Вернись в церковь!

Смерть и Время ступают след в след. У входа замираю.

Аве Мария.

Детские голоса.

И как же это прекрасно.

Ave, Maria, gratiā plena;
Domĭnus tecum:
benedicta tu in mulierĭbus,
et benedictus fructus ventris tui, Iesus.
Sancta Maria, Mater Dei,
ora pro nobis peccatorĭbus,
nunc et in horā mortis nostrae.

Двенадцать детей.

Двенадцать голосов.

Двенадцать мальчиков.

Слева шестеро и справа столько же.

Слева мертвые, справа живые.

Иду на голос в голове.

Аве Мария, дева, радуйся…

Руки мертвых тянутся к Смерти, он обнимает каждого: хрупкие кости белеют в черных сумерках.

Время обнимает живых, мальчики улыбаются и стареют. Слова неразборчивы.

Что ты наделала, Мэри? Как ты могла?

Длинное «ааааааааа» гасит свечи. Аве Мария, ааааа!

Аве Джейн. Дева, радуйся!

Что ты наделала, Джейн? Как ты могла?

Каблуки снова бьют камень, трещин становится больше. Пол расходится, я снова вижу человеческие кости. Много костей. Слишком много. 

– Джейн, вернись! – кричит Время.

– Джейн, обернись! – вторит Смерть.

Голос в голове заглушает их голоса:

– Не смей оборачиваться. Иди по проходу. Девятый квадрат. Встань в центр. Ты слышишь меня? Девятый квадрат.

– Джейн, это я! – Хведрунг. Он позади. Он пришел, он зовет меня.

Но я не могу повернуться. Я не могу сделать шаг. Сверху падает пепел, его так много, он такой горячий, что я теряю сознание. Чьи-то руки подхватывают и наступает тишина.

Конец всего, в котором спряталось начало.

Моя страница в ВК: https://vk.com/public176523965

Друнгой отрывок: https://mo-nast.ru/tag/bez-variantov/

The post Отрывок из романа «Без вариантов. And down all»: Пепельная среда first appeared on Анастасия Монастырская.

…Есть города с раздвоением личности. Первая – всегда благопристойна, застегнута на пуговки, обувь сверкает. В общем, приличный человек, этот господин Стокгольм. В меру радушен, в меру говорлив, в меру любопытен. В доме порядок, дети воспитаны, жена ходит в церковь и готовит потрясающие тефтели с брусничным соусом. В шкафу смокинг – для Нобелевской премии.

Он так хорош и безупречен, что невольно думаешь: что-то тут не так.

Лишь ближе к ночи понимаешь, что именно… Когда господин Стокгольм думает, что его никто не видит, он расстегивает молнию добропорядочности и выпускает тролля. Седого, лохматого, опухшего от пива в местном пабе. Тролля, который с удовольствием съест горячую жирную сосиску на набережной и облизнет пальцы. Тролля, который будет горланить песни и подмигивать хорошеньким туристкам. Тролля, который знает про себя все и абсолютно не стыдится своей природы. Тролля, который не любит смокинг, из-под которого торчит хвост. Но этот тролль чтит традиции и очень любит свою семью. Он ратует за свободу, но ждет ответственности. Ему необходим хаос, чтобы подчинить порядок. Ему нужен вызов, чтобы не впасть в скуку. И он нисколько не переживает из-за раздвоения личности. Он такой, каким уродился.

Летом Стокгольм ленив и словоохотлив. Зимой, после Рождества, раздражен и брюзглив. Праздники позади, до весны еще ветер и холод. Но мне нравится январский Стокгольм, хоть в нем нет никакой надежды и смысла.

– Привет, – Хведрунг замотан в огромный полосатый шарф. –  На фоне серой дымки ярко-рыжие кудри смотрятся весьма колоритно. – Какие планы на сегодня?

– Слоняюсь, думаю и мерзну.

Стаканчик горячего глинтвейна. Слишком сладко и пряно.

– Как насчет небольшой работенки?

– Ограбить банк или кого-нибудь убить?

– Попозировать пару часов одному хорошему человеку. Получишь неплохие деньги.

– Мне не нужны деньги.

– Деньги нужны всем. Хотя бы потому, что их можно потратить. Когда тратишь деньги – живешь. Так мы идем?

– В чем подвох?

– В мастерской очень холодно, а позировать нужно голой. Ну же, Джейн, соглашайся, будет весело. Выпивка и секс за наш счет.

Какая разница, как убивать себя? Холод – тоже неплохой способ. Где же я познакомилась с этим рыжим чертом в полосатом шарфе?

– На пароме, – ответил Хведрунг. – Я сейчас не читаю твои мысли.  Ты просто подумала вслух. Мы познакомились на пароме по дороге в Стокгольм. Тебе и мне было скучно, холодно и одиноко. А еще мне понравился твой лис. В силу некоторых биографических обстоятельств я очень люблю лис. Мы приехали в Стокгольм, сняли бункер, трахались и пили неделю. Так как насчет мастерской? Идем?

– Почему я?

– Потому, что у тебя хорошее тело. И потому, что ты хочешь умереть. Ты действуешь на нервы, Джейн! Идем. Детали будут позже.

Мастерская в том самом доме, где по слухам жил Карлсон.

– Карлсон действительно здесь жил? – медленно поднимаемся на последний этаж. Хведрунг не любит лифты. Или лифты не любят Хведрунга, я так и не поняла. В общем, они не ладят.

– Карлсон? Конечно. Мы, собственно, и идем в квартиру, где раньше один малыш мечтал о собаке.

– Шутишь?

– Безусловно. Карлсон умер три года назад. Тоже зимой. От пневмонии. Проводить его пришла лишь фрекен Бок. Крепкая старушка, несмотря на свои девяносто.

– А Малыш?

– Малыш спился. Лет десять назад. Немудрено с таким бэкграундом. Кстати, он был неплохим музыкантом. Играл блюз в барах по пятницам. Я любил его музыку, всегда приходил, когда расставался с девушкой. Грусть в нужных пропорциях – в меру тоскливо, но еще не хочется блевать от пошлости и тоски.

– А собака? Что стало с собакой?

– Не было никакой собаки, Джейн. Плюшевый щенок и друг с пропеллером. Думаешь, из этого могло получиться что-нибудь хорошее? Вот и я о том же. Пришли. Снимай куртку и проходи. Кай, знакомься. Это Джейн.

У него перекрученное тело. Разорванные сухожилия и мышцы. Словно кто-то большой и сильный сплющил, сломал, разорвал, а потом на скорую руку состряпал это тщедушное и уродливое тело в инвалидной коляске. Глаза. Голубые под пленкой льда. Блеклые и одновременно яркие – под определенным углом.

– Раздевайся.

В мастерской не просто холодно. Тут ледяной ад.

– Здесь есть отопление?

– Раздевайся, – искромсанные руки вдумчиво перебирают кисти. Холст на подрамнике. Пол заляпан краской.

– И что мне делать голой? Синеть и дрожать от холода?

– Хведрунг!

– Все уже готово, – Хведрунг дает кружку. Синее пламя. Хороший бренди. И еще горячий чай. Все для меня.

Что-то не так. Не складывается. Я уже сбросила куртку и сапоги. Сняла носки, джинсы и свитер, и теперь разгуливаю по мастерской в нижнем белье. Что-то не складывается.

Кай кричит из черной глубины квартиры, крик теплый и очень голодный, отчаянный. Так кричат дети падальщиков на закате, когда родители забывают о гнезде. Я не обращаю на это внимания. Я переворачиваю холсты.

Лица. Тела. Части тел людей, которые захотели умереть. Он рисовал их всех. Но только не смерть была причиной. Он рисовал их совсем иначе. Только тех, кого предали. Повсюду – жертвы предательства. Иудины дети. И значит…

– Тебя тоже предали, – Кай совсем близко. Скрип инвалидной коляски.

Хведрунг обнимает меня, и я чувствую, как дрожу.

– Раздевайся или уходи.

Две тонкие кружевные тряпочки падают на пол.

Минуту он смотрит на мое тело.

– Вот здесь… Что это было? Когда? – шишковатый палец  на клубке шрамов под левой коленкой. – Расскажи. А я начну рисовать твою историю.

Другая история: https://mo-nast.ru/plate-cveta-solnca/

Моя страница в ВК: https://vk.com/public176523965

The post Отрывок из романа «Без вариантов»: Кай first appeared on Анастасия Монастырская.

***

– Пшел вон! – Хведрунг почувствовал пинок в спину и вылетел на перрон.

– Ты тоже! – мимо пролетело другое тело, поскользнулось и, не удержав равновесия, растянулось на льду.

Двери закрылись, электричка издала победный возглас и исчезла в снежном тумане.

Хведрунг поднял голову и в свете тусклого фонаря прочитал название станции: «Пеньки».

–  Охохонюшки, – зашевелилось тело. – Все косточки отбилися, поломалися…

Хведрунг протянул руку и помог подняться. Тело оказалось теткой неопределенного возраста и весьма понятного социального статуса. На голове у тетки красовалась зеленая шапчонка с засаленным помпоном, из-под шапчонки выглядывали седые кудельки. Один глаз у тетки была залеплен марлевой повязкой на пластыре. Повязка была явно не свежей. Куцое холодное пальтишко, на ногах потрескавшиеся галоши на рыбьем меху. В руках тетка держала пустую корзину.

– Пеньки, значит, – процедил Хведрунг и посмотрел в сизое небо. – Эй! Мне это надоело.

Тетка молча смотрела на него. Хведрунгу показалось, что в ее подслеповатом глазу промелькнуло сочувствие.

– Вон там магазин, – сказал Хведрунг. – Пойдем, купим еды и попросимся на ночлег.

– Без вариантов, – пробормотала тетка, но послушно потрусила рядом.

Магазин оказался закрыт. На двери растекалась чернилами записка: «31 декабря. С Новым годом! Всех ура!».

– Говорю же, без вариантов, – просипела тетка за спиной. Она едва доставала ему до плеча. – Раз со мной связался, все у тебя прахом пойдет.

– А ты кто? – Хведрунг резко повернулся и едва ее не сшиб.

– Лихо одноглазое.

– А корзина зачем?

– Так ведь 31 декабря, — объяснила Лихо и уточнила. – Иду в лес за подснежниками.

– А… — протянул Хведрунг и осмотрелся.

Возможно, летом «Пеньки» были вполне неплохим местом – зеленым и многолюдным. Возможно, летом и ранней осенью дачники купались в речке и ходили за грибами да ягодами. Но 31 декабря, когда день давно перешел в вечер, «Пеньки» навевали тоску. Вокруг ни души, за исключением его и Лиха. Ветер гуляет, метет поземка, холод собачий. Самое время идти в лес за подснежниками.

– Ну, что ж, пошли… Показывай дорогу. Я Хведрунг, скандинавский, мать его, бог.

Лихо улыбнулась, улыбка была щербатой, но искренней.

– Тут недалеко, версты три, потом срежем. В лесу сейчас хорошо, тихо. Людей нет, медведи спят. Лоси тоже. Если кого и встретим, так лисицу или зайца.

– Прекрасные перспективы, – пробормотал Хведрунг и натянул шапку по самые брови. По крайней мере, боги и судьбы позаботились об экипировке. На нем были теплые ботинки и хороший пуховик. В кармане оказались перчатки на меху. Хведрунг взглянул на синие лапки спутницы и протянул ей перчатки.

– С новым годом тебя, Лихо! Носи на здоровье! Бери-бери, это подарок.

Она резко остановилась, поставила корзину на землю. Взяла перчатки так, словно Хведрунг вручил ей самую большую драгоценность в мире. Всунула руку в одну, потом другу и вдруг заплакала. Из здорового глаза потекли слезы, а из-под повязки кровь.

– Ты чего? – опешил Хведрунг. – Это просто перчатки.

– Не просто, – всхлипнула Лихо. – Это тепло.

Она подняла корзину и пристроилась рядом. Хведрунг сунул руки в карманы и шел привычным быстрым шагом.

– Осторожно! – крикнула Лихо и схватила его рукав. – Видишь, впереди дорога разбита, тут бы ты поскользнулся, упал и сломал бы себе что-нибудь.

– Откуда ты знаешь… – начал Хведрунг и вдруг все понял. – Лихо – это беда по-вашему, да?

– А еще лишения, нужда, зло… Ты уж прости, если я увязалось, то не скоро отвяжусь. Пока тебя через круг горестей не проведу, не уйду. Но ты не бойся, — она подняла руки и полюбовалась дареными перчатками. – Горести твои будут маленькими. Как грибной дождик.

Хведрунг хмыкнул и вдруг, повинуясь, какому-то внутреннему порыву, снял с шеи шарф и обмотал горло Лиха.

– Еще неровен час застудишься, мне Джейн потом голову оторвет.

Несколько минут они шли молча. Дорога петляла то влево, то вправо, фонари тускнели и гасли.

– А зачем тебе подснежники? – спросил Хведрунг. – В ботанике я не очень, но, по-моему, сейчас вообще ничего, кроме лишайника не растет. Да и тот тоже под вопросом.

Лихо прижала к животу корзину, словно там могла ее согреть.

– Примета такая у нас, мать твою, скандинавский бог Хведрунг. – Если в зимнем лесу в новогоднюю ночь встретишь двенадцать месяцев и разведешь их на корзину подснежников, то целый год у тебя будет пруха. Ну, везение, по-нашему. А мне очень нужна пруха, понимаешь? Работу надо найти, дом, мужика приличного. Чтобы все было по размеру и по судьбе. Я когда услышала, как ты во сне сказку про великана бормочешь, поближе подсела, заслушалась. У него получилось, и я также хочу.

– Ну а я тебе зачем? – Хведрунг смотрел на проезд, ведущий к лесу, снега было по колено. – Вот, что маленькая. Я вперед пойду, протаптывать буду, а ты за мной иди, след в след.

Лихо запыхтела за спиной:

– Ты мне очень нужен, мать твою, скандинавский бог Хведрунг. Месяцы ведь не дураки, кто с лихом будет связываться. А тебя они послушают. Ты им про кита и великана сказку расскажи, и они подснежниками одарят. Мне много не надо – на корзинку. Ой…

– Так я и знал, – Хведрунг вытащил Лихо из снега. – Значит, так, маленькая, садишься мне на шею, ножки свешиваешь, корзинкой обзор не заслоняешь, держишься крепко. Так мы быстрее дойдем.

– Но как же это… Это ведь получается, что я тогда совсем тебя под беду подведу.

– Одной бедой больше, одной меньше. Забирайся, а то мы тут оба от холода околеем.

Она весила не больше своей корзины, Хведрунг пер к лесу как таран, Лихо сидела на его шее и боялась дышать.

– Ты всегда была Лихом? – спросил он.

– Я не знаю. Однажды проснулась и поняла, что я – это оно. Мне кажется, что в другой жизни у меня все было как у всех, нормально, а потом все стало не так.

– Так может быть, — согласился Хведрунг. – Мой друг Тимей, он Время вообще-то, по природе своей, говорит, что, если выбрать неправильный момент, можно перепутать развилки и оказаться не там, где было предназначено. Ты что-то с самого начала напутала.

Лихо так вздохнула, что поднялся снежный вихрь.

– Куда теперь, – спросил Хведрунг, когда они вошли в лес.

– По тропочке ступай, прямехонько, а как до канавки дойдем забирай резко вправо. Потом по кромке болота, в само болото не лезь, оба утопнем.

Может, Лихо и была неудачницей по жизни, но топографом она была отменным. В небо вышла полная луна, когда Хведрунг увидел меж деревьями блики костра.

– Ну, вот и добрались, – Лихо неловко сползла по спине Хведрунга, и тот увидел, что она оробела.

– Страшно?

– Страшно, – просипела Лихо. – Они каждый год меня выгоняют, а один раз даже побили.

Хведрунг тем временем изучал деревянную постройку, возле которой горел большой костер.

Это был самый странный дом, из тех, которые он видел. Деревянный, сложенный кое-как, из бревен, досок, веток, дом трещал под ветром. Метра четыре в высоту, он стоял на деревянных подпорках. И как Хведрунг ни силился, он так и не смог увидеть ни окон, ни дверей.

– Забавная конструкция, – заключил он. – Ну, что, маленькая, пойдем просить подснежники?

Лихо испуганно кивнула и прижала к себе корзину.

Другой отрывок: https://mo-nast.ru/otryvok-iz-romana-bez-variantov-2-frau-truda/

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

The post Отрывок из романа «Без вариантов»: Лихо одноглазое first appeared on Анастасия Монастырская.

Жила однажды маленькая девочка. Была она упрямая и чересчур любопытная. Бывало, отец с матерью ей что-нибудь скажут, а она их не послушает, сделает все по-своему, ну, как тут беде не случиться? Сказала она раз отцу-матери:

– Я так много слышала о фрау Труде, что хотелось бы мне хоть разок у нее побывать; люди сказывают, что у нее так чудно и странно, и еще говорят, что в доме у ней всякие диковинки водятся, — вот мне и любопытно на все это поглядеть.

– Запомни доченька, – ответили отец с матерью. – Если пойдешь к фрау Труде, то с этого момента мы знать тебя не знаем. Для всех и для нас ты умерла. Еще никто ни разу не вышел от фрау Труды живым. Так что ждать обратно мы тебя не станем. Родим другого ребенка, красивого и послушного.

А девочка… Я ведь сказала, что девочка была любопытной? Вот-вот, поэтому она пошла в гости к фрау Труде, и этот визит для нее очень плохо закончился.  

Дом фрау Труды стоял на пяти углах, в самом центре города.  И поверьте на слово, что ни справа, ни слева домов там больше не было. Как и людей. Дверь открылась не сразу: девочке пришлось долго стучать и кричать «Фрау Труда, ты дома? Можно мне войти?». Когда дверь наконец отворилась, пришел вечер и зажег фонари. Девочка поднялась по винтовой лестнице. На двенадцатом этаже она увидела Черного человека, и он подмигнул. Да так, что один глаз у девочки опух и перестал видеть.

 Через сотню другую ступенек встретился ей Зеленый человек, и он улыбнулся, да так, что косички у незваной гостьи стали седыми.

Возможно, поверни она назад в тот момент, все бы и обошлось, да только поворачивать уже было некуда: как только девочка делала шаг, предыдущая ступенька исчезала. На самом верху ее встретил Красный человек, и он обнял ее. Да так, что все косточки обратились в труху.

– Входи, – сказала фрау Труда. – Я не звала тебя, но раз ты пришла, так тому и быть.

Девочка с трудом вползла в комнату и увидела тощую старуху возле погасшего очага, такую страшную, что девочке захотелось исчезнуть и больше не быть. Никогда-никогда. Но она собралась с силами и поздоровалась:

– Здравствуй, милая фрау Труда. Я много о тебе слышала. Люди всякое про тебя говорят.

– И что же обо мне говорят?

– То, что ты можешь предсказать любую судьбу.

– Что ж, тогда спрашивай.

Возможно, задай девочка тот вопрос, из-за которого пришла, все бы обернулось неплохо, но юная дурочка не смогла удержаться от любопытства:

– Скажи, фрау Труда, кто был тот Черный человек, кто Зеленый, а кто Красный. Я их видела, и они меня испугали.

– Испугали, значит, – старуха протянула к ребенку костлявые руки. – Не надо бояться, я знаю, как тебе помочь.

 Она превратила девочку в полено и кинула в его в очаг. Огонь вспыхнул с новой силой:

– Вот теперь она светит ярко, – сказала фрау Труда и наконец согрелась.

Сколько было таких девочек во все времена? Рожденных лишь для того, чтобы согреть ведьму? Сотни, тысячи? Я не знаю.

Когда суспирия согревается, людям становится легче. Можно меньше вздыхать, меньше плакать, меньше страдать. Но если суспирии холодно, она вытягивает жизнь из каждого, кто окажется рядом.

Сегодня ей было очень холодно. Я шла по улице и слышала, как стучат ее зубы и как трещат, надламываясь кости. Она знала, что я иду, и она ждала.

Фрау Труда – самая старшая из трех суспирий. Живет так долго, что потеряла счет векам. Ее сестры – фрау Готель и фрау Холле чуть моложе, но и они все еще помнят, как создавался этот мир, пусть и не с самого начала.

 Дом фрау Труды все также стоял в центре города на пяти углах. Но теперь здесь были и другие дома, были офисы, магазины, машины. И, конечно же, были люди. Я усмехнулась, когда подумала, что фрау Труда живет среди людей, но никто к ней больше не заходит.

Люди перестали бояться сказок. И сказки слишком поздно это поняли.

Проблема старых богов в том, что они думают, что вечны. Проблема судеб в том, что они уверены, что от них зависит все. Как решит судьба, так и будет. Они не вечны. И ничего от судьбы не зависит.

– А от чего зависит? – спросила я однажды свою мать.

– Хороший вопрос, моя девочка, – ответила она. – Это, если честно, самый правильный и верный вопрос. Ответишь на него, и поймешь устройство мира и жизни. Волки думают, что все зависит от волков. Люди думают, что все зависит от человека. И те, и другие ошибаются. Ни от волков, ни от людей ничего не зависит.

– А от богов?

Мать посмотрела на поверженного бога, первого в моей жизни:

– От них тем более ничего не зависит.

Вкус крови моего первого бога я помню до сих пор и вкус его плоти. Он был мелким, этот бог, его имя уже ничего никому не говорило, но он оказался слишком самонадеянным, чтобы это признать. Отбившись от дикой охоты фрау Холле, он заплутал. Наша стая была слишком зла и слишком голодна, чтобы дать ему шанс.

Воздух сгустился, стало трудно дышать. Значит, суспирия совсем близко. Я свернула в переулок – так будет быстрее. Остановилась возле кондитерской и вскоре вышла из нее с аккуратными коробочками в руках. В конце концов, каждый обреченный имеет право на последнее пирожное в его жизни.

Так что там еще говорила моя мать-волчица?

Чтобы не усложнять жизнь, и чтобы в ней разобраться, нужно с самого начала понять: в этой жизни ничто, никто и ни от кого не зависит. Жизнь устроена совершенно по иным принципам и законам. И не надо нести на себе бремя собственной ответственности и ожиданий, не надо спихивать все это на богов и судьбы. Вы с ними вообще идете параллельными путями.

Так от чего все зависит?

От фактора случайности.

Все в этой жизни, моя девочка, зависит от фактора случайности. Не имеет значения, хороший ты или плохой, красивый или не очень, богатый или нищий – в любой момент все может измениться. Всего лишь одна деталь или всего лишь не тот поворот, который ты выбрала, и все пойдет совершенно по иному сценарию. Это боги решили? Судьбы? Ты? Нет, фактор случайности. Проблема в том, что случай нельзя предсказать. Случай на то и случай, чтобы быть случайным, и с ним не работает ни один из прогнозов. С ним вообще ничего не работает. Он то, что происходит. Из тысячи возможных вариантов всегда случится 1001, а если ты предскажешь 1001-й, тогда произойдет 1002-й.

И вот когда ты понимаешь и принимаешь этот факт – что ничто в этой жизни ни от богов, ни от тебя не зависит, становится проще и легче. Ты перестаешь думать о том, кто кому и что должен, у кого есть право, и наконец, начинаешь просто жить. Допуская случайность в любой момент. Неважно, какой у нее полюс – положительный и отрицательный. Случайность все меняет. Всегда.

– Но если есть случай, то должен быть бог случая.

– Детка, он был первым, кого боги и судьбы уничтожили. И тем самым выпустили случайность из-под контроля.

Другой отрывок: https://mo-nast.ru/otryvok-iz-romana-bez-variantov-2-vremja/

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

The post Отрывок из романа «Без вариантов-2»: Фрау Труда first appeared on Анастасия Монастырская.

– Входи.

Маленький кабинетик. Окраина мира. Столик на двоих на веранде, увитой виноградом. Дионис был стар, неряшлив и некрасив. Но я пришла к нему не за любовью.

– И даже не за вином, – он с легкостью прочитал чужие мысли. – Не обижай старика, продегустируй. Ты очень похожа на мать. Я когда-то любил ее. И это правда.

– Ты никого не любил.

– И это тоже правда. Я люблю говорить правду, но не каждый любит ее слушать. Пей, девочка. Когда пьешь, правда идет легче. Вот отсюда, – он коснулся лба. – Потом по горлу и пищеводу.

– И до какого места в теле дойдет твоя правда?

– До того, какое ты сама себе позволишь. Ты решаешь. Я всего лишь проводник. Но правда может в тебе и остаться. Остаться и выжечь изнутри.

Лозы сплетались и шипели над нашими головами.

– Твои хариты дорого мне обошлись.

– Все имеет свою цену. Какая из них тебе понравилась больше?

–  Талия. С ней легко, и ее легко забывать. Когда всего много, то это забываешь быстрее всего. Я бы многое хотела забыть.

–  Но тогда от тебя мало, что останется, – Дионис протянул пурпурную гроздь. – Угощайся. Такого винограда ты нигде не попробуешь. Старые боги уходят, а вместе с ними уходит все, что они когда-то умели. Я любил приходить сюда, когда здесь веселились хариты. Но посмотри на них сейчас? От красоты, радости и изобилия ничего не осталось. Старые боги изношены. Мы пропахли нафталином. Это мой ответ на твой невысказанный вопрос. Я ни в чем тебя не виню. И я не сержусь на тебя. Ты делаешь то, что должна. Уничтожаешь изношенный мир. Вот только сможешь ли ты его заменить на новый? Сможешь ли ты создать новых богов и судеб?

– А так ли они нужны?

Дионис запустил пальцы в серую курчавую бороду. На стол просыпались сухие виноградные косточки.

– Мир без богов? Не льсти себе, девочка. Мир невозможен без высших сил, как невозможен и без низших. Посмотри, что стало с ним, когда старые боги отошли в сторону и притворились, что их больше нет. В мир пришли новые. Время. Смерть. Чума. Голод. Война. Тысячи мелких бесов возомнили себя божествами. Мир тогда пошатнулся и едва не упал. Но он устоял, приспособился, окреп. Сейчас ты снова его расшатываешь. И я не понимаю, зачем. Чем мы тебе не угодили?

– Ничего личного, – виноградный сок брызнул в нёбо. – Там, где я росла, плевать на вас хотели. Я хочу новый мир, мир, где вас не будет. Я хочу, чтобы каждый делал свой выбор и нес свою ответственность. Чтобы каждый искал силу в себе самом, а не в вас. Признайся, вы же ничего не значите! Вы – миф, иллюзия. И то, что ты сейчас делаешь со мной, тоже иллюзия.

Лозы оплели щиколотки и теперь подбирались к моим коленям. Дионис задумчиво за нами наблюдал.

– Давным-давно, – сказал он наконец. – Мне рассказали историю о женщине, которая ушла к волкам. Волки приняли ее при условии, что она станет женой вожака. И женщина приняла это предложение, хотя ее и мутило от запаха мокрой волчьей шерсти. Шли годы, волк слабел, и вот однажды жена загрызла старого мужа перед всей стаей. Она сказала, что поведет их к свободе и власти над всем сущим. Теперь не люди, а волки будут править миром и жизнью. Так женщина-волк стала вожаком, и теперь стая держала в страхе всю округу. Волки множились и зверели. Вскоре в лесах и деревнях не осталось никого и ничего живого – ни человека, ни скота, ни пушного зверя, ни птиц. Только волки, волки, волки. И знаешь, что случилось? Они стали жрать друг друга. Но сначала они сожрали своего вожака. Потому что свобода и власть ничто перед голодом и страхом.

Точно также будет и с твоим миром. Мир, где нет богов и судеб, обречен. Чтобы верить в себя, человеку нужна помощь свыше и помощь из темных глубин. Я так давно живу, что никогда не сделаю ставки на людей. Но я не сделаю ставки и на богов. Мы слишком слабы. А вот судьбы… На них я, пожалуй, поставлю. Ты можешь уничтожить всех богов и бесов, но ты никогда не уничтожишь судьбы.

– Ты говоришь про этих? – я кивнула в сторону полураздетых и пьяных харит. – Минус красота. Минус радость. Минус изобилие.

– Ты действительно похожа на мать, – признал Дионис. – Ей тоже никогда не нравились хариты. Она считала их слабыми и избалованными. Так и есть. Мои любимые девочки уже не такие как прежде. Но это младшие судьбы. Есть и посильнее.

– Именно поэтому я пришла к тебе. Я хочу, чтобы ты рассказал мне о моем последнем дне в мельчайших подробностях, а потом привел меня к суспириям. А суспирии приведут меня к норнам, и все закончится.

– Я вижу только завтрашний день.

– Ты врешь. Ты видишь все дни, и меня интересует тот, когда я умру. Не завтра, намного дальше. Завтра я не умру. Расскажи и призови суспирий. И тогда я уйду отсюда с миром.  Иначе…

– Иначе что?

– Иначе ты умрешь.

– Я и так умру, – улыбнулся Дионис. – Единственное, чего мне жаль, так это то, что я не увижу твоего настоящего финала, Мэри. Он будет грустным и красивым, а я его не увижу.

– Ни норны, ни суспирии не причинят мне вреда. Ты знаешь.

– Не они, – отмахнулся Дионис и сделал последний глоток в жизни. Темное вино потекло по седой бороде. – Это будет Джейн. Когда придет Джейн, тебя не станет. Наверное, я бы мог рассказать тебе твой последний день в мельчайших подробностях, но не сделаю этого. Я не хочу в него смотреть. Потому что я не хочу навредить Джейн.

Джейн, Джейн, Джейн! Снова Джейн! 

Я убила их всех. Красоту. Радость. Изобилие. И старого бога вина до кучи.

Босые ноги прошли по виноградному суслу как по воде. Кровь пополам с вином затопила «Троянского коня». И я оставила в себе правду, чтобы она жгла изнутри.

Другой отрывок из романа:https://mo-nast.ru/otryvok-iz-romana-bez-variantov-and-down-all-jormungand/

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

The post Из романа «Без вариантов. And down all»: Дионис first appeared on Анастасия Монастырская.

***

Крупный плешивый кот лежал на сером валуне и смотрел на океан. Океан был ленивым и сонным, как и кот. Вот только Джейн ни на минуту в это не поверила.

– Ну, здравствуй, милый… – она коснулась нагретого камня, пальцы ощутили пульс земли. Пульс зашкаливал. – Интересный образ. Хведрунг об этом не предупреждал.

Рваное ухо вопросительно приподнялось, желтый змеиный глаз скользнул по женской фигуре и медленно закрылся.

– Кис-кис, – позвала Джейн. – Ну, и семейка у нас. Сплошной бестиарий.

Кот вытянул острые когти и зашипел. Мелькнул розовый раздвоенный язык:

– Как интересссно… Сама мама Джейн к нам, красссивым пожаловала. Пришла, а мы ее не звали. Вопроссс, зачем мы так срочно понадобились маме Джейн? Может, для того, чтобы просто погладить нашего котика и окунуться в океане?

– Был такой смелый, погладил, – усмехнулась Джейн. – Едва пуп не надорвал, почти умер, говорят.

– Но не умер же…

Кот призывно вытянулся на камне, открыв безобразное мохнатое пузо, в котором копошились насекомые. Океан зашумел, забулькал, закипел. Рука Джейн осторожно коснулась подставленного живота. «Он тебя будет проверять, — сказала Калех. – Он никому не доверяет. Слишком сильно его обидели боги Асгарда».  Пальцы нащупали первый колтун, потом второй. Без всякой брезгливости Джейн давила блох и подбрасывала извивающихся червяков. Над ними кружили чайки.

– Мы запаршивили, – сообщил кот. – Нас сотни лет никто не касался. Мы перестали за собой следить. И перестали быть очень крассивыми. Мы теперь просто крассивые.

– Не прибедняйся, – щелчок пальцев отправило в небытие маленькую сколопендру. – Ты выглядишь, как хочешь.

– О нас много разного говорят, но все это ложь. Ты гладь, гладь, мама Джейн, и тогда мы тебя послушаем.

Джейн гладила-гладила-гладила, и шерсть под ее пальцами постепенно приобретала лоск и мягкость. Вот и последний колтун, Джейн выдернула клок свалявшейся шерсти. Кот снова зашипел, но почувствовав ласку, заурчал.

– Иди, сюда, мой хороший, – Джейн сгребла кошачью тушку и мысленно охнула от ее веса. Под тяжестью пасынка осела на землю. Хвост ударил по камню, и камень раскололся.

Где-то совсем рядом урчал океан, урчал и кот:

– Мама Джейн пришла к нам… Мама Джейн хорошая, но мы ей не верим. Тот, кто сначала хороший, потом становится плохим. Но нам так нравится, когда она нас ласскает. Нас давно никто не ласскал. Мы подождем немного…

Где-то далеко шло время, и люди становились старше. Камень позади них превратился в пыль, и на его месте вырос другой, еще больше. Под шум вечного океана Джейн баюкала сына Хведрунга, бормотала старые песни и не сразу поняла, как все изменилось. Вместо шерсти проступила змеиная чешуя, теплая и одновременно холодная. Тело удлинилось и сплелось вокруг Джейн кольцами. На плечо легла большая змеиная голова.  

– Мы так нежно обнимаем маму Джейн, – прошипел Йормунганд. – Что можем ее задушить. Мама Джейн может сама выбрать, от чего она сегодня умрет: от любви ли от ненависти. В нас есть и то, и другое. 

Он слегка шевельнулся, и мышцы Джейн взвыли от боли.

– Я знаю, через что тебе пришлось пройти, мой милый. Тебя тоже забрали в Асгард. И твой отец ничего не смог сделать.

– Наш никчемный отец, самый проклятый из всех проклятых богов. Они забрали нас. Хель притворилась крассивой, и с ней все было хорошо. Фенрир был для них собакой, они играли с ним. А нас нессли на острой палке. Нам было больно и сстрашно, яд капал с наших зубов.

Он снова сжал кольца, и Джейн почувствовала, как хрустят ее кости.

 – Они убили нашу маму. Нашу большую и теплую маму. Мама любила нас больше Хель и больше Фенрира. Мама нас не боялась.

Джейн погладила змеиный бок. Йор дернулся, и капля яда прожгла рукав плаща.

– Милый, люди не любят змей потому, что их боятся. Все знают, змеи прекрасны, коварны и непредсказуемы. Змеи убивают.

– Это ложь! Люди убивают нас для забавы, мы же убиваем ради нашего спасения. Мы не виноваты, что в нас есть яд. Это боги и судьбы создали нас такими. Ты тоже нас боишься, и ты никогда нам не доверишь своих детей.

– Ты был бы прекрасным нянькой, – Джейн снова погладила змея, и кольца расслабились, теперь она могла дышать. Твой отец любит тебя, Йор. Ты его сын.

– Мы так и не увидели Ассгард, – вздохнул змей. – Хель и Фенрир увидели, а мы нет. Нас бросили в вонючую лужу на краю мира.

– Но твой отец сделал эту лужу мировым океаном. Посмотри, как он прекрасен.

– Как и мы?

– Как и ты, Йормунганд.

– Боги сказали, что мы несем зло, и с нами придет Рагнарёк. Один боялся, что мы убьем его. Он боялся нас, боялся и стыдился.

Йор разжал объятия и отполз. Джейн зачарованно смотрела, как змей меняет форму и размеры.

– Это потрясающее! – не удержалась она. – Когда ты так делаешь, я как будто бы наблюдаю течение жизни. Все случается здесь и сейчас, и происходит очень быстро.

Йормунганд снова изменил форму, на этот раз его тело стало прозрачным, и внутри его плавали разноцветные рыбы и кружились водоросли.

– Это дно твоего океана?

– Это то, что ты хочешь видеть, – и снова форма изменилась. Теперь Йормунганд стал маленькой юркой змейкой. Змейка обвилась вокруг руки Джейн и на мгновение стала прекрасным золотым браслетом с двумя изумрудными глазками.

– Мы не будем убивать тебя, мама Джейн, ни из-за ненависти, ни из-за любви. Ты нас не боишься. Без страха неинтересно.

Джейн подняла руку, любуясь совершенством живого украшения.

– Тогда если все церемонии закончились, может, поговорим?  И кстати, почему твой второй образ – кот?

Браслет соскользнул и растворился среди камней.

– Котиков все любят, даже плешивых и паршивых, – теперь змей был в образе мудрого дядюшки Каа, с седыми кустистыми бровями. – Им доверяют. Там, где змей потерпит поражение, котик добьется своего. Так что ты хочешь, мама Джейн?

– Мне нужна твоя сила, Йормунганд. Столько, сколько ты можешь дать.

– И столько, сколько ты сможешь взять, – змеиная кожа сползла, и теперь на солнце красовался великолепный молодой питон. – Не ты, твои дети. Мы сразу их почувствовали. В них уже есть сила нашего брата. И, возможно, будет сила нашей сестры. Но нам-то какой интересс? У нас есть мировой океан, и нам его достаточно.

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

Другая история: https://mo-nast.ru/tag/bez-variantov/

The post Отрывок из романа «Без вариантов. And down all»: Йормунганд. first appeared on Анастасия Монастырская.

Ах, мой милый, Августин! Все прошло, прошло, прошло.

Пластинка закряхтела, иголка поднялась. Тимей сидел в кресле восемнадцатого века и смотрел на патефон. Патефон стоял на столике девятнадцатого века. Вместе они смотрелись чуть вычурно, но, тем не менее органично.

Воздух был наполнен старым временем, пылью и воспоминаниями.

–  Кофе, чай или какао?

Часы на стене сообщили, что сейчас девять часов утра, и Тимей остановился на кофе.

Кофе был подан на подносе начала двадцатого века. Тонкие стенки чашки, казалось, были сделаны из бумаги. Китайский фарфор, эпоха… Тимей сделал глоток и выбросил ненужные мысли из головы. В китайских династиях он всегда был не силен. Он не любил Китай.

– Прекрасный кофе. Сложный купаж, песок и джезва. Я угадал?

Хозяин уселся напротив. В любимое полосатое кресло – дизайн Гаэтано Пеше. Конец шестидесятых двадцатого века. Соблазнительно и не без намека.  Кресло всегда напоминало Тимею венер паолеолита – с большими грудями и объемными бедрами, сильных и властных. Хотя сам Пеше утверждал, что его кресло – это воплощение женских тревог и страхов. Тимей с этим был не согласен: когда у тебя большие груди и хорошие бедра, ты стоишь на земле обеими ногами, и твои тревоги и страхи – всего лишь рябь на листе папоротника.

– Опять задумался о Пеше? – пожалуй, владелец этого антикварного рая знал Тимея лучше других.

– Иногда творец ошибается, когда вкладывает в свое творение совсем не тот смысл, – Тимей допил кофе и поставил чашку на поднос. – Как идет торговля старьем?

– Со времен эпидемии и новых войн спрос вырос. Люди цепляются за прошлое, надеясь сохранить настоящее. О будущем уже никто не думает. Сейчас в моде начало двадцатого века. Скупают все – посуду, фотографии, дневники, книги, одежду. Двадцатый век нам еще по карману.

– Но самое лучшее, конечно, у тебя. Похвастаешься, Оле? 

Они познакомились давным-давно. В одной из тех историй, которые тянутся и тянутся, но в конечном итоге никуда не приводят. Тогда Оле Лукойе был моложе, он обожал послушных детей, поил их маковым молоком и нашептывал сказки. Плохим детям Оле сыпал песок в глаза, и сны у них были пустыми и воспаленным. Когда плохие дети просыпались утром, их глаза были обожжены, а рот покрыт язвами.

Оле был сноходцем. Он легко и без трудностей путешествовал по человеческим снам. Ему нравилось обрывать нити сна и завязывать их по-новому. Узел Оле знали все боги и судьбы. Ведь и в их сны Оле тоже проникал. Узел Оле можно лишь разрубить, распутать – никогда.

В сны Тимея Оле проник играючи, Тимей не возражал. Времени снятся одни метафоры, а разгадывать их в одиночку – с ума сойдешь. С Оле дело пошло веселее. Но сны Тимея Оле вскоре наскучили, и он пробрался в сны Морти. На беду Оле один из снов был слишком интимным, и Морти обнаружил в нем чужака.

Смерть пришел в ярость.

– Никто не может смотреть мои сны без разрешения!

Впрочем, зря Морти сердился. Из снов Смерти Оле выбрался совсем другим. Словно там, по ту сторону сознания Морти он увидел такое, что полностью его изменило. Оле перестал поить хороших детей маковым молоком, а сорванцам сыпать песок в глаза. Он больше не путешествовал по чужим снам. Оле стал собирать воспоминания. И открыл самый лучший в мире антикварный магазин.

– Ты постарел, – сказал Тимей, пока Оле задумчиво перебирал нефритовые четки.

– Я перешел в прошедшее время, – процитировал Оле свой любимый фильм.

Бусины стукнулись, и Тимей услышал гортанные песни прошлого. Прекрасный нефрит. Династия Хань. Если точнее, Восточная Хань. Тут Тимей не мог ошибиться, поскольку именно он и подарил эти четки Оле. Он вдруг вспомнил императорскую гробницу и погребальный костюм из нефрита – такого желтого и прозрачного, как песок Оле. Ну да, он украл пару тройку пластин и сделал четки на заказ. А разве кто-то бы иначе поступил, раз речь зашла о лучшем друге в депрессии?

– Так чем порадуешь, милый Оле? Какие сокровища ты собрал за последние дни?

– Ты же знаешь, что меня интересуют чужие воспоминания, — Оле отложил четки и разжег трубку. Трубка была сделана в виде обезьяньей головы, в глаза были вставлены два прекрасных изумруда из безвозвратно утерянной коллекции Монте-Кристо. Тимей вспомнил, как ошалелый и вспотевший Дюма гонялся за ней по всей Европе и усмехнулся: а вот не надо надсмехаться над Временем, тогда и получишь то, что хочешь. Ну, или почти все, что хочешь. Жаль, что Дюма это понял слишком поздно.

– Чужие воспоминания, заключенные в старинные вещи.

– Я не только постарел, я стал сентиментальным, — признался Оле. – Днями напролет пью кофе и читаю чужие дневники, перебираю фотографии. Мой мир исчезает, Тимей. Все, кто был мне интересен, либо умерли, либо постарели. Мир стал слишком плоским, Тимей, как и люди.

– В тебе проросли усталость и старость, Оле. Прошлое всегда интереснее настоящего, потому что оно моложе.

Динь-динь-дон.

– Вот и первый посетитель за этот месяц, — Оле тяжело поднялся с кресла и оперся на деревянную трость. Ручка была сделана в виде головы парижской химеры. – Не желаешь составить мне компанию?

О первом романе здесь: https://mo-nast.ru/ant-skalandis-variantov-mnogo/

Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast

The post Из роман «Без вариантов-2»: Оле Лукойе first appeared on Анастасия Монастырская.

– Не плачь, дитя мое, – сказала крестная, – если ты будешь храброй, горе
сменится радостью. Завернись в ослиную шкуру и уходи. Иди, пока идут
твои ноги и тебя несет земля: бог не оставляет добродетель. Если ты все
сделаешь, как я велю, обретешь счастье. Ступай. Возьми мою
волшебную палочку. Вся твоя одежда будет следовать за тобой под
землей. Если захочешь что-нибудь надеть, стукни палочкой дважды по
земле, и явится то, что тебе нужно. А теперь поспеши.

К вечеру в Риме похолодало. Но пол в соборе Петра и Павла был все еще нагретым от человеческих ног и надежд. Бога слушают босиком. Я стояла на старинной мозаике, и пятках отдавалась дрожь вечного города. Рим устал и чувствовал себя старым и обрюзгшим. Слишком много судеб в нем сплетено и перепутано, слишком много затянутых узлов и порванных нитей.
– Собор закрывается, – кто-то коснулся меня своим дыханием, и стало
горько. – Тебе пора. Здесь не твое место.
Снова не мое. Над головой сворачивался разрисованный купол: кто не успел, тот в западне. Призраки святых, мадонн и младенцев сходили с полотен и забирали с собой тех, кто здесь останется навсегда. Люди еще ничего не поняли, они жалобно озирались, спотыкались, шли сомнамбулами к выходу, но их души уже остались здесь.
Почему я все это вижу? Потому что мне это нужно или потому, что я хочу видеть и знать?
Хведрунг сидел на ступеньках. В рыжих волосах запутались серебряные нити. Я неторопливо натянула новые носки — солнышки на голубом, обулась и присела рядом.
– Что ты здесь делаешь?
– Решил поездить по Европе. В Стокгольме скучно.
– И здесь ты совершенно случайно?
– Случайностей не бывает, Джейн. Когда же ты это поймешь? Все предопределено. История каждого из нас развивается по одним и тем же правилам, путь героя – прямой, даже если поначалу ты его воспринимаешь, как зигзаг.
– А мне казалось, что путь героя еще проще. Герой сидит под деревом, на голову падает яблоко. Ну, или кокос. Зависит от дерева. Герой лезет на дерево. Там его ждут неприятности. Потом он слезает с дерева, и ему аплодирует толпа.
– И на какой ты стадии, интересно? – сказал Хведрунг. – Давай поужинаем, знаю одно дивное и сумасшедшее местечко, где обедает почти весь Ватикан, тебе оно точно понравится.
Через десять минут мы сидели в маленьком зале. Традиционные клетчатые скатерти на шести столах. За одним – два падре в сутанах, обсуждающие русские глаголы. За другим – две толстые монахини, поедавшие мороженое. За третьим – мы.
– Сегодня Рим полупустой, в марте так бывает, – Хведрунг изучал меню. – Рекомендую лазанью. Здесь она лучшая в городе. Или ты хочешь ягненка на сковородке?
Ягненка. Салат. И вина. На большой доске мелом написаны сорта вина.
– Хороший выбор, – официантка оказалась украинкой. – Пьетро сейчас все сделает. Сицилианское не берите. На той почве вино не может созреть, оно как перебравший подросток – наглое и предсказуемое. Регион Венето – то, что сегодня погода шепчет. В меру ароматное и терпкое, как любовник, который еще не успел надоесть, – она подмигнула Хведрунгу.
– Нравится и нравиться, – произнес священник за соседним столом. В чем разница, не пойму.
– Зачем они учат русские глаголы?
– А что еще им делать в Ватикане, – официантка сунула блокнот с заказом в карман джинсов. – Ладно, проведу мастер-класс. Заодно и комплимент от заведения – разница между надеть и одеть. Вы-то ее, конечно, знаете…
Справа монахини подсчитывали калории в мобильном телефоне. Потом заказали еще по порции джелато.
Хведрунг наблюдал за мной.
– Ты изменилась.
– Уточнять не нужно, как именно.
– Правильно. Люди не обязательно меняются в лучшую или в худшую
сторону, не обязательно стареют, молодеют, дурнеют, хорошеют или толстеют. Они просто меняются. Был один человек, стал другой. Ты изменилась. Не могу понять, нравишься ты мне такой или нет.
– Мне-то какое дело?
– И тут все правильно. Тебе – никакого. Но я немного скучал. Ровно десять минут после того, как мы расстались, и пять – до того, как встретились. Четверть часа, неплохо для бога, да?
Ягненок оказался неплох, салат тоже. Неожиданно мы остались одни. За окном в сто тысяч солнц пылал закат.
– Ты знаешь историю про платье цвета солнца? – спросил Хведрунг. – Однажды король возжелал свою дочь. Принцесса была молода, прекрасна и невинна. Это сводило короля с ума. Дочь не захотела уступать домогательствам отца и, чтобы отсрочить ненавистную свадьбу, потребовала у него платье цвета ночи.  Король заказал платье лучшим портным, они попросили ночь поцеловать бархатную ткань, и та согласилась. К утру платье было готово. Принцесса примерила и заплакала: ночь напомнила ей о том, что молодость быстротечна. Король настаивал на свадьбе, и принцесса пожелала другое платье – цвета луны – серебряное и блестящее. Портным пришлось попросить Луну, чтобы та поделилась своим светом с шелковой тканью. Луна согласилась. Утром платье было готово. Принцесса надела его и заплакала. Платье цвета Луны напомнило о том, как мимолетна и обманчива
ее красота.
И, наконец, принцесса потребовала платье цвета солнца. В той сказке оно было золотым, с бриллиантами и рубинами, и сверкало так, что слепило глаза. Ведь солнце подарило ему свой жар и страсть. В одночасье ослепли фрейлины, слуги, и только король смотрел на свою дочь и желал все сильнее.
Принцесса стояла перед ним и плакала, солнце сожгло ее невинность. Но знаешь, что я думаю, Джейн? Платье цвета солнца не может быть золотым. Оно вот такое, как сейчас. Багровое. Как свежий синяк на щеке юной принцессы.
– Утром синяк станет лиловым.
– Утром мы будем в Вероне. К лисьему черту этот брюзгливый и вечно
недовольный город. Вечность всегда ворчит по пустякам! Поезд через час. Кстати, за ужин платишь ты. Это ведь ты меня пригласила, дорогая.

***
Почему человечеству так нравятся ночные поезда? Ни одного свободного места.
– Они спасают от одиночества, – Хведрунг поерзал в кресле, его колени чуть слышно хрустнули. – Видишь, сколько людей и поездов? Целый вокзал. Неважно, куда едешь, важно – когда. Утро для тех, у кого все в порядке. Ночь достается одиноким. Так у мироздания появляется хоть какой-то смысл.
– Смысл чего
– Бытия, конечно. Одинокому человеку нужно попасть из точки А в точку Б, и там немного задержаться. Затем будет точка С, и так по кругу. Люди любят не только поезда, еще больше они обожают гостиницы. Хостелы, апартаменты, пятизвездочные отели или те странные комнаты, в куда можно попасть по электронному коду, они чуть попроще. Без особых изысков. Иллюзия пути. Иллюзия дома, пусть и на одну ночь. Только в этом доме есть мини-бар, постель с чистым бельем и гарантированный завтрак. В Европе люди снимают квартиры, а не покупают их в собственность?
Покупать – обременительно. Намного проще – собрать вещи и исчезнуть в любой момент, изменить обстановку, город, страну. Это только в России люди тратят жизнь, чтобы купить жилье, которое никогда не станет своим по-настоящему. Когда долго и мучительно за что-то платишь – перестаешь хотеть. Неинтересно. Время выжало досуха, и теперь ты – старая тряпка, в дырах и пятнах.
– Твой любимый тезис: ни к чему не привязывайся.
– Именно! Отпусти! Отпусти все, что держит. Отношения, недвижимость, вещи, чувства. Джейн, ты начинаешь понимать. Нужно уметь отпускать. С легким сердцем и пустыми ладонями. Разучиться обнимать и тянуть одеяло на себя. Самый великий дар – отпустить. Полюбить дорогу, но не свое одиночество в ней. Принять комфорт, красоту оплаченного номера, принять на сутки, двое, неделю, но отпустить неистовое желание обрести дом и семью.
– Так мы дойдем до плюсов продажной любви.
– Не любви! Секса! Слушай, Джейн, неужели ты думаешь, что люди действительно любят друг друга?
– Такое случается.
– Да брось! – раздраженно сказал Хведрунг. – Люди любят свое удобство в отношениях. Как только удобство исчезает, отношения меняются – они уже не устраивают. Вот, скажем, мы с тобой. Снова встретились. Поели от пуза. Ночной поезд, романтика. Едем в город любви, где по улицам гулял Ромео, и где в саду стоит бронзовая Джульетта с начищенной сиськой. Так?
– Что-то вроде того.
– Теперь представь, мы безумно друг в друга влюблены, – Хведрунг поцеловал меня в губы. – Представила?
– Это сложно.
– Ну, же, Джейн! Поддержи партнера! Вот, так лучше. А теперь кто-то из нас заболел, ему плохо, и весь наш романтичный уик-энд под угрозой.
– А кто из нас заболел?
– Я! Ты же здорова как лошадь. А я… О, у меня болит живот. Сейчас я пущу газы на весь вагон, и тебе будет противно и стыдно за меня. Потом у меня будет понос, и еще я рыгну тебе в лицо… ну? Ну? Вот, вот оно, Джейн! Твое лицо изменилось! Чувствуешь? Я напрягаю тебя! Сейчас тебе не до любви. Ты нервничаешь. Ты думаешь, что делать дальше, и еще – признайся – ты думаешь, а нужно ли тебе все это? Нет, конечно, если ты порядочный человек, ты обеспечишь мне нужный уход и будешь сидеть возле постели, держа меня за холодную липкую руку. Но как это тебя будет напрягать! Любовь хороша только тогда, когда все хорошо. Когда у двоих
минимум проблем, определенные договоренности и отменное здоровье. Когда все идет по плану. Но как только что-то меняется, меняются и отношения. Не сразу, но они меняются. Сначала возникает осадок, потом плесень, потом трещины. И та-дам! Все рушится!
Довольный собой, Хведрунг откинулся на спинку кресла.
– Ты хочешь сказать, что любви не существует?
– Я хочу сказать, что есть долг, есть служение человеку – сознательное
и мучительное, а любовь – она кратковременна. Любовь живет три года. Так Бегбедер говорил. И все ему поверили.
– Он был неправ?
– Слегка преувеличил. Любовь живет намного меньше. Вся эта шелуха, которой люди уделяют столько времени и внимания, нужна лишь для того, чтобы научиться отпускать. Не из-за жизни. Из-за смерти. Ну, что ты на меня смотришь как затравленный суслик? Главное в жизни – отпустить жизнь и ни о чем не сожалеть. В этом и проявляется величие смерти.
– Как у Ромео и Джульетты?
– Как у них. Хотя, конечно, Шекспир все наврал. Да и не Шекспир это все придумал, – Хведрунг прижал к животу Терияки и прислонился щекой к холодному стеклу. Выглядел он очень соблазнительно, и мне захотелось поцеловать его.
– Не смей. Учись отпускать, – сказал он и через секунду крепко и спокойно спал, чуть приоткрыв обветренный рот.
Завидую тем, кто быстро засыпает. Раз, и ты уже по ту сторону, на одной из развилок, цветной или черно-белой. Лея как-то сказала, что умеет заказывать себе сны:
– Что хочу, то и получаю – триллер, мелодраму, приключения. С 3D-эффектом, правда, круто, мам?
Кто же знал, что такие сны – причина раннего ухода. Некому мне было о том сказать. Только потом узнала. Как и все в этой жизни – случайно, мимоходом.

***
– Хорошо, что у тебя нет чемодана на колесиках, – двумя часами позже сказал Хведрунг. Мы шли по сонной Вероне. – Не люблю этот звук, а ночью – особенно. Ночь должна быть бесшумной как профессиональный убийца.
– Как, например, тот убийца, который идет за нами?
– Давно его заметила?
– Еще на вокзале.
Хведрунг не обернулся, только чуть замедлил шаг, прислушался.
– Хороший парень, жаль, что неудачник. Если хочешь стать убийцей, нужно ступать твердо и тихо. И не шмыгать носом.
– Он из начинающих. Все мы сначала делаем ошибки. Опыт – весьма занудная штука – приходит со временем и перечеркивает то, что ты успел натворить.
– Запомни эту сентенцию, я запишу ее, когда мы придем. Ты заметила, что…
– Он призрак? Еще на вокзале. Там их было много, странно, что этот увязался за нами. Он идет так, словно кто-то из нас ему должен.
– Хм, – пробурчал Хведрунг и вдруг остановился возле неприметной двери. – Мы на месте.
Хведрунг достал ключи и, чертыхаясь, попытался открыть дверь. Дверь не поддавалась. Хведрунг чертыхнулся чуть громче, и попробовал другой ключ из связки.
Призрак остановился. Я прислонилась к холодной стене и теперь разглядывала нашего убийцу. Призрак стоял под фонарем – розовый приглушенный свет делал контуры фигуры расплывчатыми. Непростительно молодой, совсем мальчик. Некрасивый и неуверенный в себе. В старом потрепанном костюме. С ножом в левой руке.
– Он левша, и ты его знаешь, – сказала я. – И он тебя знает. Ты ему должен.
Хведрунг открыл дверь:
– Конечно, знаю. Это Ромео. Добро пожаловать в Верону, Джейн.
Хведрунг снял квартиру на втором этаже. Небольшой балкон с видом
на сад. Кухня, две смежные комнаты – гостиная и спальня, узкая ванная комната.
– Ничего особенного, но жить можно.
– Зачем мы здесь?
Хведрунг сбросил кроссовки и вытянулся на гостевом диване:
– Спроси у своего лазоревого дружка, ведь это он тебя привел в Италию.
– Какого черта!
Но Хведрунг спал и видел 3D-сны. Я накрыла его длинное тело пледом и вышла на балкон.
Ромео был здесь.
– Не замерз, малыш? – спросила я.
Глупо, конечно. Призраки не мерзнут, но этому было холодно и одиноко. Он протянул руку и что-то сказал, но я не расслышала. Потом исчез, и наконец-то наступило утро.

***
– В Вероне все первым делом идут к Джульетте, – сообщил Хведрунг. – Китайцы, немцы, русские. К полудню в этом засранном дворике не протолкнуться. А мы не пойдем. Дурацкая традиция гладить медную грудь и загадывать желание. И еще более дурацкая – залезать на балкон и думать о любви.
– Ты не любишь Шекспира?
– Шекспир – нормальный парень. Не дурак и не сволочь. Хотя зря он все это написал в компании таких же не дураков. Человечество могло развиваться чуть медленнее, используя каждый из сюжетов раз в столетие.
Шекспир задал темп, и все побежали. Когда догоняешь – думаешь только о
том, чтобы догнать. А когда это происходит, оказывается, что все важное
пропустил, пока бежал. Полная ерунда получается.
– Значит, Джульетта вне ознакомительной программы. Чем займемся?
– Пойдем в гости, – Хведрунг откусил большой кусок от панини с
пастрами и сыром, и глотнул кофе. – Ешь, в гостях нас никто кормить не
будет… И поить, кстати, тоже. И в туалет не забудь зайти, там с этим тоже
некоторая напряженка.
– Унитаз забыли поставить?
– Сама увидишь. Но я тебя предупредил.
Вообще с Хведрунгом было проще, чем без него. Он не напрягал. Ни в
чем. Если мне что-то не нравилось или если я злилась, Хведрунг исчезал. И
возникал в тот самый момент, когда я думала о нем. Выпрыгивал из толпы со
стаканчиком кофе, мороженым или сломанным цветком, выдавал очередную
порцию белиберды, и тащил в очередное приключение. С ним я почти не думала о Лее и о том, что мне незачем жить. С ним появлялся смысл, хотя и
несколько сумасшедший смысл, если вдуматься. В конце концов, он был
прав. В Италию меня привел синий шерстяной клубок. Я бросила его в карту,
и клубок залип на сапоге, аккурат там, где значилось – Верона.
Я уже привыкла, что все время куда-то еду, и нет цели. Оказалось, что так тоже можно.
Грязные вещи оставались в гостинице, я просто заходила и покупала новые. Список отформатирован: зубная щетка и паста, пара белья, носки, футболки, свитер и джинсы. Все остальное можно найти в гостинице.
Раньше я никогда не жила налегке: в любую поездку мы ехали с большим багажом, и весь маршрут был продуман до мелочей. Если я что-то забывала, теряла или путала, Алекс злился и наказывал меня. Я мучилась от того, что он идет впереди и молчит, а я тащу за ним чемоданы.
– Твой бывший – говнюк! – сообщил Хведрунг. Рыжий пристроился рядом и протянул кулек с жареными орехами. – Как вы с ним познакомились? Хотя подожди, угадаю! Ты была Золушкой, поехала на бал и потеряла хрустальную туфельку. Он тебя нашел, объехав все королевство, и вы жили недолго, но вполне счастливо.
– Вообще-то мы познакомились на мосту.
– Из зала кричат – подробности. Фундук не бери, он пережарен. А вот кэшью вполне съедобны. Так на каком мосту соединились ваши юные сердца?
– Я увидела руны на Большеохтинском мосту и стала их фотографировать. Он подошел и спросил, что я делаю. Так все и случилось.
– Случилось – что?
– Знакомство. Любовь. Лея.
– Допустим, знакомство и Лея. Но не любовь.
– Ты свечку держал возле нашей постели?
– Возможно. Зачем он был нужен тебе еще можно понять, но зачем ты – ему?
– Со мной все так плохо?
– С тобой всё как раз хорошо. Плохо было с ним. Всегда. Разве не так?
Мы свернули на еще одну узкую улицу, и людей не стало. Хведрунг молчал, грыз орехи, пинал камушек, а я думала над его словами. Почему именно Алекс? Кто его выбрал – я? Или он сам сделал все, чтобы я вышла за него?
– Раньше ты любила танцевать, – сказал Хведрунг. – Помнишь? Танцевать и летать. В тебе было столько легкости, что, когда ты шла, всем казалось, что ты летела. И мир летел вместе с тобой. Люди улыбались. Ты их вдохновляла, Джейн. Ты вдохновляла саму жизнь, пока не появился он. Помнишь, какие были руны на мосту?
– Беркана. Дагаз. Гебо. Феху. Посредине Иса, а по обе стороны от нее – перевернутая Лагус. Все вместе они составляли рунный став.
– Он остановил твой поток. Именно там, на мосту. Он остановил твою жизнь. Ты зачем-то взяла его за руку и оказалась не в своей сказке.
– Он любил меня, а я любила его.
Хведрунг тоже взял меня за руку и провел по ладони, на которой не осталось ни одной линии:
– Видишь? Он стер твою жизнь. Любви не было. И Лея тому доказательство, не так ли?
Мимо нас прошел Ромео и плюнул в Хведрунга.
– Как же ты мне надоел, – беззлобно пробурчал рыжий и позвонил в дверь.
Открыли нам не сразу.

***

Воробушек.
Не больше четырнадцати. Близорукие глаза, нескладная фигурка. Пальцы в разноцветных пластырях. На щеке синяк.
– Вы к нам? – она спокойно оглядела Хведрунга, потом меня, и снова взглядом вернулась к Хведрунгу. – Ты – рыжий. И она рыжая. Почему?
– Верно. Я рыжий. Она рыжая. Так задумано. И мы к вам. Ты – Джули. Отец дома?
– На кухне, – девчонка посторонилась, пропуская нас. – Зачем он вам?
– Когда слишком много вопросов, Джули, они обычно остаются без ответов. Пошли, Джейн, познакомлю тебя с сеньором Монтекки. Тебе он не понравится. Но так надо.
– Всегда мечтала быть рыжей, – сообщила Джули в спину.
– Так что тебе мешает? Покрась волосы.
– По-настоящему рыжей. Чтобы веснушки и волосы как осень. Краска – обман, как и все вокруг.
Она дернула меня за рукав:
– Дальше не пойду. Не хочу его видеть.
В кухне пахло давлеными помидорами, розовым перцем и свежим базиликом. Сеньор Монтекки раскатывал тесто.
– Я занят. Дверь там.
Хведруг рассмеялся:
– Ты как всегда – сама любезность, Меркуцио. И хоть ты не рад, мы все же присядем.
Он галантно отодвинул тяжелый стул, я опустилась на деревянное сиденье как королева-самозванка, Хведрунг уселся рядом.
– Как жизнь? Как Джули? Что нового?
Сеньор Монтекки присыпал тесто мукой.
– Меркуцио готовит потрясающие равиоли. Особенно мне нравится со шпинатом и рикоттой. М-м…очень вкусно! Но он, конечно, не даст их попробовать. И, конечно, не нальет вина из того старого бочонка. Ведь сеньор Меркуцио не хочет помощи. Она ему не нужна.
– Тогда зачем мы сюда пришли, Хведрунг?
– Из-за Джули. Она скоро умрет. Скалка с грохотом упала на пол. Меркуцио достал из шкафа три пузатых бокала – один синий, два зеленых. Наполнил их до самого края
красным вином. Синий протянул мне.
– Ты – как Ратотоск, Хведрунг. Любого выведешь из себя.
– В этом моя суть. Твое здоровье, дружище.
Мы выпили. Вино напомнило счастливый летний день накануне беды.
– Обед будет готов через час. Я позову.
Мы с Хведрунгом бесшумно закрыли дверь, и тот вытер взмокший лоб.
– С ним тяжело, я знаю. Но мы добились своего. Хочешь поближе познакомиться с Джули?
– А у меня есть выбор?
– Посмотри на клубок.
Тот был ярко-синим, пальцы коснулись пульсирующего узла, и на коже проявились ожоги.
– Ты там, где и должна быть. Иди к Джули – по коридору прямо, а потом направо.
– А ты?
– Мне надо поговорить с Меркуцио. Без свидетелей.
Я прошла по длинному коридору. Ноздри уловили аромат свежевыглаженного белья и лаванды.
– Папа тебя выгнал? – на коленях Джули лежало платье, девочка вышивала подол серебряными нитками.
– Пригласил на обед.
– Ого! Значит, ты важная шишка.
– Что делаешь?
– Шью платье цвета ночи.
– Зачем?
– Чтобы уйти.
Джули взмахнула руками, и тонкая ткань взметнулась под потолок подобно птице. На мгновение стало темно. Затем снова наступил белый день.
Джули отложила платье и подошла ко мне:
– Они ничего тебе не объяснили.
– Похоже на то.
– Отец говорил, что придет рыжий бог и приведет консультанта. Только я не думала, что это будешь ты. Ты такая…
– Какая?
– Жалкая. Не крутая. Это не ты – тебе должны помогать.
– А я должна помогать?
– Ты же консультант. Рефери. Обрубающая узлы. У твоей должности много названий. Ты переходишь из сказки в сказку, из истории в историю, и у тебя есть синий клубок. У кого-то клубок красный, у кого-то зеленый, а у тебя синий.
– А что в нем такого, в этом клубке?
– Ты даже этого не знаешь?! Все еще хуже, чем я думала. Ты не сможешь мне помочь. Иди на кухню. Обед готов.
– Подожди… – я подошла совсем близко. – Можно попросить?
– О чем?
– Обнять тебя.
– А это еще зачем?
– У меня была дочь. Твоего возраста. Она погибла.
– Если обнимешь, станет легче?
– Не знаю. Но не попробуешь – не узнаешь.
– Хорошо, мне не жалко. Только не обнимай слишком сильно, ладно? Она доверчиво прижалась, и мир застыл на мгновение.

Летний день. Счастье накануне беды. Джули танцует возле фонтана.
Сеньор Монтекки вынимает из кармана письмо. Читает. Мир становится
черным и грязным.
– Папа, – кричит Джули. – Я хочу платье цвета солнца!
– Все, что ты хочешь, дорогая, все, что ты хочешь. Только не уходи.
– Не уйду, пока ты не разрешишь!

– Чертовы обещания! – она отстранилась и с ненавистью посмотрела в окно. – Он действительно подарил мне платье цвета солнца. И платье цвета луны. Вон, в шкафу. Посмотри, если хочешь. Но мне они больше не нужны. Все, что я хочу, уйти. Но не могу. Отец не отпускает.
– Куда ты хочешь уйти?
Вместо ответа Джули задрала футболку. В том месте, где я ее коснулась, багровели синяки.
– Боль становится все сильнее, – она прикрыла худенькое тело. – С каждым днем. Но когда я говорю ему об этом, он плачет: «Ты все придумала, Джули!» Ты все придумала… То, что во мне, пожирает изнутри. По ночам я слышу, как оно чавкает там, внутри. У меня запах смерти. Чувствуешь?
– Ты пахнешь полынью.
– Но ведь полынь и есть запах смерти.
«Обед готов!» – откуда-то издалека.
– Иди, он не любит, когда опаздывают.
– А ты?
– Я давно ничего не ем. Чтобы это, во мне, тоже оставалось голодным. И я больше не говорю с ним, не о чем нам говорить. Приходят доктора, мне дают лекарства, ставят капельницы, он тратит сумасшедшие деньги, чтобы спасти меня. Но это невозможно. А я шью платье цвета ночи. Совсем немного осталось. Когда платье будет готово, отец отпустит, он обещал. Иди скорее, а то он придет сюда.
Теперь у коридора был запах полыни.
– Вы видели Джули. Правда, она прелесть? – Меркуцио поставил на стол блюдо с горячими равиоли и налил еще вина. – Через месяц моей девочке исполнится пятнадцать, и мы отправимся в кругосветное путешествие. Билеты, гостиницы, все готово. Нас ждут приключения!
– Она не доживет до приключений, – сказал Хведрунг. – Джейн, попробуй вот те с краю, они с грибной начинкой.
– Что ты сказал? – Меркуцио ударил по столу, и равиоли испуганно подпрыгнули.
– Сядь и послушай. Ты просил консультанта. Я привел консультанта. И я устал повторять: твоя дочь умирает. Каждый день из-за твоей глупой прихоти она терпит чертову боль и все больше ненавидит тебя. Ты не спасешь ее, Меркуцио. Все, что ты можешь сделать, вернуть Джули ее обещание. Снять проклятие – быть с тобой. Дождаться мгновения. Когда она умрет. Похоронить. Оплакать. Пережить горе. Выбрать жизнь или смерть. Но ты не можешь мучить ее.
– Ты не понимаешь…
– Джейн понимает. Как никто другой.
– Как ты можешь есть и говорить такое?
Хведрунг облизал тарелку:
– А как ты можешь спать, когда она шьет платье и задыхается от боли?
– Джули идет на поправку. Я не отдам ее. Не приходи к нам. И вы тоже, Джейн, уходите. Нам не нужны ваши услуги. Через месяц мы поедем в кругосветное путешествие, и все у нас будет, как раньше.
– Ты помнишь, что было с матерью Джули? – спросил Хведрунг уже в прихожей. – Чем все это закончилось? Ты хочешь такую же судьбу для дочери?
Мы вышли из дома. Уже был вечер, и Ромео снова плелся за нами, сжимая в руке кухонный нож.
– Что ты ему сделал?
– Меркуцио?
– Призраку. Он все время идет за тобой.
– Я его обманул. Обещал бессмертие и все такое в обмен на маленькое поручение. В этом возрасте обычно никто не хочет быть бессмертным, но Ромео захотел. Он проник в дом и убил человека кухонным ножом. Женщину. Убил и …умер. Не смотри на меня, как будто осуждаешь, все вышло из-под контроля, кому-то не повезло, но ведь это жизнь. В ней всегда так. Кому-то не везет. Кто-то умирает, кто-то остается жить.
– Или становится призраком.
– В конце концов, его желание исполнилось. Пусть немного иначе, чем он хотел. Но это вопрос не ко мне: когда желаешь – формулируй. Джейн, вечная жизнь существует. Она вполне возможна. Если вовремя договориться со Смертью или, на худой конец, с богами. В вечной жизни нет ничего интересного: сплошная рутина, вечность, но людям почему-то это нравится. Они любят вечное: жизнь, любовь, молодость, деньги, успех.
– А кто была та женщина, которую убил Ромео?
– Мать Джули, разумеется. Разве ты не поняла, для чего ты здесь?

***
– Есть истории, которые еще не начались, но уже продолжаются. Слишком много развилок, за всем не уследишь. И есть обещания, которые оборачиваются проклятием. Вроде даже и не сказал ничего такого, но время и слова сошлись под углом, и стали необратимыми. С Меркуцио случилось именно это.
Я купила в супермаркете еды и вина. Только ни есть, ни пить не хотелось. Хведрунг лежал на своем диване, уставившись в потолок, где бегали тени и чужие сны. Я сидела на полу у изголовья. Мы были очень близко друг от друга, но целоваться сегодня не могли.
– Меркуцио встретил мать Джули в магазине. Она выбирала подарок на свадьбу старшей сестры. Знаешь, итальянцы очень трепетно относятся к тому, что связано с биографией. Рождение, крестины, помолвка, свадьба, похороны – все это важные события, их нельзя пропускать.
– Особенно собственные похороны.
– Это как раз можно, а вот чужие – не рекомендуется. Меркуцио увидел девушку и влюбился без памяти. Он не ухаживал, он атаковал. Девушка прекрасна, он молод. Все случилось так, как и должно было случиться. В день их свадьбы молодая жена пообещала мужу: быть с ним всегда, что бы с ней не случилось. Прошло двенадцать лет, и…
– Что-то случилось. Она заболела, как и Джули?
– Все проще, Джейн. После родов девушка растолстела, подурнела, и стала Меркуцио не нужна. Ну, что ты на меня так смотришь? Если бы это была ткань простой жизни, мы бы поступили так, как и всегда: вырезали бы ненужный лоскут, заштопали кое-как – живи теперь! Но это другая ткань – здесь ничего нельзя вырезать, ничего нельзя убрать. Можно только сшить …
– Платье цвета ночи.
– Джули ошиблась. Она нашла дневник матери, но не поняла сути. Меркуцио в прошлом известный модельер. У него была изумительная коллекция: платья-планеты и платья-стихии. День и ночь он проводил в своей мастерской, одна модель в его постели сменяла другую, а за месяц до показа к Меркуцио пришла жена.

– Мы давно разлюбили друг друга, – сказала она. – Но каждый может начать новую жизнь и стать счастливым. Нужна всего лишь малость – отпустить. Отпусти, Меркуцио! Я уеду далеко-далеко, и ты обо мне забудешь.
– Не могу, – ответил Меркуцио. – Ты обещала жить со мной в горе и в радости, что бы с тобой ни случилось.
– Я даже не могу умереть, – ответила жена. – Живу против воли. Ты связал этой клятвой по рукам и ногам. Зачем мужчине держать женщину, которая вызывает отвращение?
– Чтобы ощущать свое превосходство. Впрочем, – тут Меркуцио сделал вид, что задумался. – У нашей проблемы есть решение. Если выполнишь мою просьбу, станешь свободной. Видишь эти платья? В день премьеры ты выйдешь на подиум в одном из них.
– Я слишком растолстела.
– Показ через четыре недели и один день. Тебе решать.

– Наверное, ты знаешь, Хведрунг… Где в сказках заканчивается вымысел и начинается правда? Или наоборот – где заканчивается вымысел и начинается правда. Вот царевич обернулся соколом – это правда или вымысел? Или избушка на курьих ножках – вымысел или правда? Думаю об этом много лет.
– И что надумала?
– То, что не вызывает сомнений, и есть правда. Соколом царевич обернуться не может. Не верю. А избушка на курьих ножках к лесу передом и с бабой-ягой внутри – такое вполне возможно. Я когда в лес за грибами ходила, там на каждой опушке по Яге и по избушке. И я верю, что жена Меркуцио похудела. Она просто перестала есть, да? Правда, я не уверена, что она похорошела на одной воде и трех корочка 
хлеба, но как знать…
– В день показа она пришла к Меркуцио, и он не узнал ее. «Я готова выполнить твою просьбу. Какое из этих платьев ты приготовил для меня?» Он смотрела на скелет, обтянутый кожей, и только глаза у нее горели как два уголька, готовые сжечь все вокруг. «Здесь нет платья достойного тебя, и я приготовил особенный наряд. В нем ты завершишь показ. Только перед выходом на подиум тебе завяжут глаза, это будет мой прощальный подарок, дорогая жена».
Ей завязали глаза, и она не понимала, что и кто с ней делает: кто-то расчесывал волосы, кто-то наносил грим, кто-то просил поднять руки, чтобы помочь надеть платье. Она слышала шум и музыку, язвительный смех моделей и думала только об одном: ей всего лишь нужно пройти по подиуму и вернуться. Не упасть, не оступиться. И тогда она станет свободной. Она представляла, как вернется домой и попробует маленький кусочек хлеба с маслом и пармской ветчиной, а утром выпьет кофе со сливками и съест пирожное в кофейне напротив. Пирожное станет символом ее новой жизни. Ее освобождением.
– Пора, – сказал Меркуцио 
Меркуцио снял с жены повязку и вытолкнул на сцену. Свет ослепил. Хохот людей оглушил. Она выпрямила спину и прошла несколько шагов. И только в этот момент поняла – все эти люди смеются над ней. Над ее внешностью. На ней была уродливая ослиная шкура. Лицо и руки покрыты слоем грязи. Волосы, единственное прекрасное, что в ней оставалось, выстрижены клочками.
– Дамы и господа! – Меркуцио взял микрофон. – Я показал вам солнце, луну и звезды, я показал вам день и ночь, море и пустыню, дождь и снег… И я показал, насколько убогим и жалким выглядит человек в сравнении с божественным. Сколь бы велик он ни был, рано или поздно он станет вонючей ослиной шкурой. Придут те, кто будет смеяться и бросать камни, их сменят другие. Они тоже бросят камень в ослиную шкуру. И кто-то бросит камень в них. Потому, что мы все несовершенны и убоги перед тем, что создали боги и судьбы. Мы все носим ослиные шкуры. Так было, так есть и так будет. Лишь одному из миллионов будет даровано стать солнцем или днем, дождем или снегом. Но вы никогда его не узнаете, потому что на нем будет ослиная шкура.
Он взял жену за руку и пошел к рампе навстречу застывшей толпе:
– Я не могу освободить тебя от обещания. Ибо только ты, нелюбовь моя, показываешь все несовершенство моей природы.
Его жена сбросила шкуру и шла нагая, танцуя. Глаза – два уголька, сжигали каждого, кто смотрел на обнаженное сердце, бившееся чуть выше ребер.
– Однажды ты полюбишь, – сквозь пламя и дым Меркуцио услышал глухой голос. – Она будет в сто крат красивее меня и в тысячу стройнее. Ты увидишь, как кровь течет по голубым венам, и как они набухают, когда ты прикасаешься к ней. Ты не сможешь ее коснуться, чтобы не оставить на коже синяков. Она умрет у тебя на глазах, и ты ничего не сможешь изменить. И, в конце концов, ты сойдешь с ума потому, что не умеешь отпускать. Ты не умеешь отпускать то, что тебе не принадлежит. Да будет так. Мне больше нечего тебе сказать.
С того вечера и до самой смерти она больше не сказала мужу ни одного слова. Остальное ты знаешь: однажды пришел Ромео, и все закончилось.
– С Джули будет также?
– Зависит от тебя, дорогая. Тебе решать судьбу этой девочки.
Тени на потолке стали чернее и гуще – кляксы воспоминаний.
– В сказках всегда так? Есть кто-то главный, и он нарушает правила? Хведрунг перевернулся на живот, рыжая прядь коснулась моей щеки.
– Никто не знает, как сыграет проклятье. И никто не знает, кто в нем главный. В этом и заключается магия сказки. Ты думаешь, что будет так, а выходит совсем иначе. В сказке всегда две правды, и не факт, что они обе тебе понравятся.

Джули стояла во дворике Джульетты и смотрела на разрушенный балкон.
– Шекспир все выдумал, ты это знала? В той истории все было совсем не так. Никто не умирал, и не было любви. Ромео погиб, а Джульетта вышла замуж и родила дочь. Все по кругу и все не так.
Она повернулась ко мне и задрала футболку. Тело было черным от кровоподтеков. И только в районе пупка оставалось белое пятнышко.
– Как же больно, Джейн! Во мне чернота. Видишь, пятна появились на руках и шее. Скоро мое лицо станет черным как ночь в Вероне. Ты ведь поможешь мне? Ты – обрубающая узлы. Только ты можешь обратить проклятие вспять. Ты же сделаешь это для меня? Бить нужно сюда, – она взяла мою руку и положила себе на пупок. – Бей прямо в центр. Тем самым кухонным ножом. Ромео, дай нож, и ты будешь свободен. Ну же… Отдай! Пожалуйста, братик, отдай ей нож. И ты будешь свободен, мы все будем свободны.
Я проснулась от тяжести деревянной рукоятки в руке.
– Доброе утро, дорогая, – сказал Хведрунг и перевернулся на другой бок.

***

В первом же кафе по пути к дому Меркуцио я заказала кофе. Верона просыпалась тяжело и неохотно, словно накануне работала допоздна, и теперь мышцы, руки, ноги и тяжелые груди требовали тишины, отдыха и понимания.
Ночью прошел дождь, цепочка его следов терялась на ратушной площади. Если следовать по следам, можно выйти за пределы города и навеки пропасть в желтых мокрых холмах. Бродский писал, что холмы – это жизнь, а смерть – равнины. Но по мне и то, и другое – смерть. Смерть ждет впереди. Хотя, возможно, мы его пропустили за тем поворотом, тридцать километров тому назад. Ничего, смерть догонит каждого. Ему торопиться некуда. У него вся жизнь впереди. Чужая и своя. А что, если мы вообще ничего не решаем? Даже этот кофе на столе – горячий, с бежевой пенкой и руной посредине – всего лишь прихоть бога или судьбы.
Боги и судьбы уполномочены принимать самые важные решения: кому-то позволить быть рожденным, кому-то позволить умереть, боги и судьбы сталкивают людей, чтобы получились любовь и дети, боги и судьбы разводят вчерашних влюбленных по разные стороны жизненного ринга. Но если так, тогда какой смысл? Какой смысл в бытии? В вере в себя, если ты ничего не решаешь. Может, решают не боги и судьбы, а дьявол. Или не дьявол, а смерть. Или какой-нибудь египетский бог пришел к власти на месяц, и все они там ссорятся и меняют полномочия?! Все, что требуется от человека, договориться с тем, кто в теме и кто испытывает к тебе малейший интерес. Дать взятку. Вымолить отсрочку. Торговаться. Торговаться. Торговаться…
Даже в сказках нет правил. Емеля может поймать щуку, а может и не поймать. Баба-Яга может сожрать Василису, а может и подавиться. Молодильные яблоки окажутся с гнильцой, а сивка-бурка с разбитым копытом. Так какого черта я ищу смысл в происходящем? Прав тот, кто рассказывает, любил повторять Алекс. Если хочешь понять, что происходит, выслушай две версии.
– Я знал, что ты здесь, – Меркуцио сел напротив.
В кафе в этот час мы были одни.
– Хведрунг сказал, что если ты убьешь мою дочь во имя справедливости и прочих красивых слов, то умрешь сама.
– К этому и стремлюсь. Ромео – брат Джульетты?
– По матери. Я не знал, что у жены был ребенок, когда встретил ее. Она казалась такой хрупкой, такой невинной. Я сшил ей три платье. Одно на помолвку – оно было белее снега в горах. Розовое на свадьбу – оно было нежнее, чем рассвет.
– И ослиную шкуру…
– И ослиную шкуру… Если бы ты знала, как долго я выбирал осла. Я сам его забил, сам снял шкуру, сам ее обработал. Что бы ты ни думала, это была моя лучшая работа… Просто никто не разглядел то, что я хотел сказать.
– А что ты хотел сказать?
– Что я сожалею. Безмерно. Мне до сих пор больно, что она разлюбила меня. Эта клятва «Я буду с тобой всегда, что бы со мной ни случилось», давала силы для жизни, для творчества. Я просыпался и вспоминал ее слова, повторял их каждое утро как молитву. И чем лучше становилось мне, тем хуже было ей.
– Она толстела, дурнела, ты ей изменял.
– Ерунда! – он резко взмахнул рукой и задел кофейную чашку. Мы оба смотрели, как она падает на пол. Долго и безнадежно. – Надо заплатить.
Сейчас вернусь.
Меркуцио вернулся, официант убрал осколки. Потом принес новый заказ. Снова кофе и два бокала вина. Мне – белое. Ему – красное.
– Пить нужно утром, – сказал Меркуцио. – Утром вино очищает мысли и душу. Вечером пить бессмысленно – душа занята другим. Пей, Джейн, у нас непростой разговор. Так на чем мы остановились?
– Она толстела, дурнела, ты ей изменял.
– Она была прекрасна. И я ее любил. В тот момент, когда она вышла на подиум в ослиной шкуре, и все над ней смеялись, я любил ее еще больше, как никогда потом не любил никого. Никого и никогда. Я не мог ее отпустить. Как можно отпустить воздух, которым ты дышишь? Я прощал ей все – сына, которого она привела в наш дом, ее измены, ее безумие, ее ненависть ко мне. Она была больше, чем жена. Больше, чем муза. Она была мной. Моей сутью. Как я мог отпустить себя самого?
– Почему Ромео?
– Спроси Хведрунга. Он любит вмешиваться в чужие дела. Джули любила брата. Когда все это случилось, болезнь вошла в мою дочь. Джули первая их увидела. Мать на кровати с ножом в животе и мертвого брата на полу. Этот нож сейчас у тебя в сумке. Дай мне его.
– Меркуцио…
– Дай! Ты не имеешь никакого отношения к нашей истории. Она – наша! Наши клятвы. Наша жизнь. Наши обещания.
– Твоя дочь все равно умрет, сколько ты ее не удерживай. Но что важнее – умрет она в любви к тебе или в ненависти? Отпусти девочку, Меркуцио. Нет никакой вечной жизни, что бы Хведрунг тебе ни пообещал. Нет никакой вечной любви и молодости. Все конечно. Ты, я, жизнь.
Он помешивал ложечкой в чашке, и этот звук сводил с ума:
– Как у тебя это получилось? Как ты смогла пережить дочь?
– А кто тебе сказал, что получилось?
– Ты же живешь. Сидишь передо мной. Пьешь кофе и вино. Путешествуешь. Смеешься. Занимаешься сексом. В тебе нет ни капли горя.
– Не суди о других, пока не пройдешь километр в чужих и драных мокасинах.

— Мокасины, кстати, могу одолжить. Видишь, в них дырка? Лея умерла, и ее смерть все изменила. Смерть изменил всех, кто любил ее. Меня. Алекса. Мою свекровь и свекра. Смерть изменил время и пространство. Все стало другим. Ненастоящим. Я дышу, смеюсь, пью, ем, занимаюсь сексом, засыпаю и просыпаюсь, но все это делаю не я, прошлая. Все это делаю я, настоящая. Та женщина, которую я совершенно не знаю. Она мне не нравится. Мы вынуждены сосуществовать и приспосабливаться друг другу.
Потому, что так решили боги и судьбы. Каждый день отдаляет меня от дочери, но каждый день приближает к ней. Шаг назад, два шага вперед. Поиск Леи, поиск ответов на вопрос, почему так произошло.
Сначала я искала свою вину в том, что случилось. Ведь если бы я в тот день вышла пораньше, все бы обошлось… Лея не пошла бы ко мне навстречу. Я смогла бы увидеть ту чертову машину и вовремя оттолкнуть мою девочку. Сплошное условное наклонение. Сплошные бы.
Потом винила мужа. Если бы он не был так занят новой любовью, я бы не поругалась по телефону с ним и вышла бы из дома раньше… Или мы вышли бы вместе. Или Лея осталось дома или у бабушки. И все мы жили бы долго и счастливо. Если бы, если бы… Но никто ни в чем не виноват, понимаешь? История не терпит сослагательного наклонения. И никто не знает, как сложились бы события, если бы они выбрали другую развилку.
Есть некий факт, его нужно осознать и принять, и решать – что ты будешь делать дальше. Жить, умереть, пить, заниматься сексом, ходить на кладбище, покарать убийцу.
– Как покарать болезнь? – Меркуцио аккуратно сворачивал салфетку в лебедя. – Каким оружием ее можно убить? Думаешь, я не вижу, что происходит с Джули? Когда я к ней прикасаюсь, на том месте, где были мои пальцы, появляется синяк. Она ничего не ест и почти не выходит из комнаты. Когда я сказал про кругосветку, Джули отвернулась к стене и завыла. Мы оба понимаем, что ничего в нашей жизни не произойдет, но как, скажи мне, как я буду без нее?
– Как-нибудь. Твоя жена когда-то давала тебе силы, теперь твоя дочь питает тебя. Скажи, что ты можешь сделать сам?
– Ты не объективна, – Меркуцио откинулся на спинку стула и закрыл глаза. – И ты не на моей стороне.
– Это уж точно. Закажи себе еще вина и кофе и подожди. Я постараюсь, чтобы все прошло быстро и без боли.
– Как будто это твоя дочь?
– Как будто это Лея.
Синий клубок катился по улицам, я едва за ним поспевала. Но что, если он прав? Что если это была бы Лея, а не Джули? Смогла бы я сделать то, что решила? Смогла бы я ее отпустить?
…Клубок остановился у самых дверей дома Монтекки. Я подняла его – поблекший и запыленный – и положила в карман.
В темно-синем платье цвета ночи Джули лежала на кровати. Ее руки и шея были черными – тьма была рядом.
Призрак Ромео сидел рядом и играл на гитаре.
– Ты правда это сделаешь для меня? – Джули улыбнулась и показала на дыру в платье – в районе пупка. – Я стану свободной?
– Я сделаю это для тебя.
Скрипнули половицы.
– Сомневаюсь, – сказал Меркуцио и показал нож. – Вытащить его было нетрудно. Неужели ты действительно поверила, что я позволю тебе это сделать? Что я предам нашу мечту о кругосветном путешествии. Я всегда буду с Джули, что бы со мной ни случилось!
Музыка затихла. Джули коснулась опухшего горла и посмотрела на свои черные руки:
– Все повторяется, папа, да?
– Что именно, доченька?
– Обещание, мама, я, ты… Только теперь Ромео не сможет мне помочь. Ты ведь никого не любишь, да? Ты просто боишься остаться один, тогда все увидят, до чего ты жалок и смешон! Ты – фальшивка, отец! Великий кутюрье Меркуцио – фальшивка! Я была там. Я была вместе с мамой в ту ночь. Мы вместе сжигали ее работы. Точнее, сжигала я, потому что она лежала на кровати и не могла пошевелиться. Тело, все тело, кроме лица было черным от боли.
Я показывала ей эскиз, чтобы она увидела его в последний раз, и бросала в камин. Их было много, тысячи… Ведь она рисовала их для тебя с первого дня вашего знакомства. Она даже свадебное платье себе нарисовала и сшила. И на каждом листе инициалы – ММ. Но не Меркуцио Монтекки, как все думали. Маргарита Монтекки. Это она, а не ты, это она придумала платье цвета моря и платье цвета пустыни, и это она сшила ослиную шкуру. Шкуру для себя. Чтобы ты, наконец, понял. Когда Ромео вонзил в нее нож, знаешь, что она ему сказала? Она сказала: «Спасибо». Он стоял на коленях и
плакал, а она гладила его по голове – спасибо, спасибо, спасибо… Когда она умерла, ты больше не мог быть великим Монтекки, и тогда ты стал великим безутешным отцом. Я буду гнить в этой комнате, я никогда не выйду отсюда, а ты всем будешь рассказывать про кругосветное путешествие, которое откладывается из-за моей болезни. Каждый раз, когда рассказываешь людям об этом, они вспоминают тебя, сочувствуют и превозносят. Ты почти уже святой, Меркуцио Монтекки! Но что ты будешь делать, когда меня все-таки не станет? С кого снова возьмешь необратимое
обещание? С нашей соседки-художницы? Она влюблена в тебя! В конце концов, это ведь так красиво… Из модельеров в художники! Всегда можно сказать, что горе открыло в тебе новую грань таланта. Если бы ты знал, как я тебя ненавижу и как я ненавижу саму мысль о тебе… Уходи! Ты мне больше не нужен! Это не ты, это я отпускаю тебя!

***

… Выпей вина и подкрепись яблоками!
– Хведрунг, меня сейчас стошнит!
– Вот тазик, а потом выпей вина и подкрепись яблоками!
– Я все равно не понимаю… Как только она сказала: «Это не ты, это я отпускаю тебя!» все случилось. Тьма отступила, и Джули умерла. Она ушла вместе с Ромео, они оба улыбнулись и прошли сквозь меня. Мне было не больно. Но почему так случилось?
– Оборотная сила заклятья, Джейн, только и всего. Как бы тебе объяснить этот чертов принцип?! Я сам, признаться, его не до конца понимаю: каждый раз он срабатывает чуть-чуть иначе, чем задумывалась. Понимаешь, у всего есть две стороны. Добро и зло. Молодость и старость. Богатство и нищета. Красота и уродство. И у пары отпусти-удержи тоже две стороны. Это как перетягивание каната, пока двое тянут на себя и
доказывают свою правоту, будут только кровавые мозоли и напряженные
мышцы. Но стоит одному отпустить – второй падает.
– Ты знал, что ослиную шкуру придумала Маргарита?
– Конечно. Мы были слишком близки, чтобы этого не знать, как и многое другое.
– Слишком близки?
– Видела бы ты сейчас свое лицо. Ну да, Ромео – мой сын.
– И ты обманул его, ты обещал ему вечную молодость…
– Видишь ли, Джейн, у призраков не бывает старости… А теперь выпей вина и подкрепись яблоками. Можешь убить меня, если хочешь… Я это вполне заслужил.

The post Платье цвета солнца first appeared on Анастасия Монастырская.

О книге Анастасии Монастырской «БЕЗ ВАРИАНТОВ — 2»

Сбылась мечта идиота. Я дождался продолжения любимой книги и прочёл этот текст. И роман «No way – 2» не разочаровал меня, как это часто бывает, к сожалению, с книгами и фильмами, носящими подобные названия или даже подзаголовки. Не разочаровал. Но эта моя мечта, как и большинство их в нашей жизни, сбылась не тогда и не так, как хотелось… Читать эту книгу мне было удивительно трудно, больно, тяжело. Прежде чем я погрузился в новую для себя реальность, увлёкся и в итоге пришёл в состояние гармонии с собой, автором и со всем миром, — прежде, чем это случилось, я буквально продирался через первые страницы, даже десятки страниц. Какими чужими, непонятными, иногда просто бессмысленными казались они мне! Ну, прямо катарсис какой-то, ей-Богу! Почему так случилось? До конца я не понял этого и сегодня. Однако, завершив чтение и вернувшись к началу, я уже с огромным удовольствием перечитывал каждое слово, и теперь всё, всё понимал.

Так что же случилось при той первой попытке в конце 2022-го года? Есть два вполне логичных объяснения. Книга посвящена Изму, то есть Андрею Измайлову, мужу автора и моему давнему другу, которого нет с нами вот уже больше года, а когда я приступал к чтению, годовщина этой потери как раз приближалась… Это во-первых – тень Андрея неотступно маячила для меня за каждой строчкой. А во-вторых, роман-то был начат ещё в 21-м году, ещё при жизни Измайлова и в относительно мирной стране, а закончен он был уже в чудовищном 22-м, и это, конечно, наложило свой трагический отпечаток и на текст книги, и на моё восприятие.

Так перейдём же, наконец, непосредственно к книге.

Первый «No way» был очевидным выходом Анастасии Монастырской на новый уровень литературного мастерства, и можно было скользить на этом весьма впечатляющем уровне дальше и дальше, путешествуя по изобретаемым мирам долго и счастливо. Счастливо для себя и счастливо для читателя. Многие так и делают. Но нашему автору этот путь показался неинтересным, и она таки сумела подняться ещё на один этаж выше. На запредельную по сути высоту обобщений и философского завершения многовековых поисков человечества. Дальше можно либо ещё выше (но куда?), либо уже совсем в другую сторону. Потому что и на этой верхотуре дух захватывает – от скорости, от слепящего света, от масштаба, но более всего – по самой простой физиологической причине: на таких высотах элементарно нечем дышать.

И вот в этом мире чистого разума, где в принципе возможно всё, где боги смертны, а люди неубиваемы, потому что боги, люди и даже судьбы – это сущности одного порядка; где даже Смерть и Время – это такие же персонажи, как и мы с вами, способные испытывать простые плотские радости и банальные физические муки, так вот в этом абстрактном и искажённом мире, где всё не так и вообще как угодно, мы от страницы к странице всё чаще и чаще обнаруживаем прямые, точные и яркие аналогии с днём сегодняшним, с нашей неласковой, непутёвой жизнью с нашим здесь и сейчас. И этот литературный приём действует, наверно, сильнее всего. Сказка ложь, да в ней намёк…

О, как это непросто! Любой профессиональный литератор, а тем более фантаст прекрасно знает, какое это обоюдоострое оружие – эзопов язык. Как нелегко давать читателю намёк, не пояснив при этом тупо: «Даю намёк!» Как часто, изобразив кого-то с портретной точностью и упиваясь смелостью разоблачений, мы с удивлением обнаруживаем, что наши читатели не то что не оценили мощного демарша, но вообще не догадались о каких-либо аналогиях между написанным и реальной жизнью. О, какое разочарование охватывает автора! Близкое к Отчаянию. Именно этим словом, назывался роман Набокова, где главный герой, совершив преступление и подставив своего идеального, как ему казалось, двойника, вдруг обнаруживает, что не только полиция, но и все вокруг, кроме него самого, ни минуты не сомневались в том, что отличить копию от оригинала элементарно просто.

Но здесь – не так. Все стрелы, выпущенные по современности, попадают не в бровь, а в глаз, вообще точно в зрачок. У Монастырской и раньше тонкая смесь из различных мифологий изящно встраивалась в реалии двадцать первого века, дополнялась вкусными современными деталями и молодёжным сленгом, но тот уровень мастерства и, я бы сказал, цинизма, с которым она делает это сегодня, не может не восхищать.

Уже на самых первых, так нелегко давшихся мне страницах, вздрагиваем, читая: «Боги и судьбы среди людей. Много их полегло за последний год. И людей, и богов. Не стоило никому бросать вызов, нужно было оставить все, как есть».

Выделено мною. А роман-то как раз писался с 2021 на 2022 год.

А дальше становится всё интереснее и интереснее. То, что главная героиня (читай – автор) «испортила все сказки, которые знала, и перемешала те, которые ей неизвестны» — это понятно, она и раньше примерно так же себя вела, но только теперь помимо любимой скандинавской и эллинской мифологии, здесь появятся и кельтские персонажи, и даже – подумать только! – чукотская богиня Седна, а матери-суспирии вообще придут из итальянского кино двадцатого века, и наконец, любимый всеми советскими людьми Данко – из раннего романтизма Лёши Пешкова. И с какой изящной небрежностью поступит с ним главная героиня, спросив: «Ты действительно думал, что можешь исправить людей и вывести их к свету?» и растоптав догорающее в траве сердце, и как прекрасно ответит он ей: «Ну, и чего ты добилась?.. Знаешь, сколько у меня этих сердец? Хватит на всех».

Но главное, конечно, как мощно в новом романе  вступит в игру русский эпос, и вот это причудливое взаимопроникновение России и Запада придаст книге поистине полифоническое звучание, и мягкая ирония постепенно перейдёт в гомерический смех и горькие слёзы.

Баба Яга будет курить трубку и цитировать Гарика Сукачёва.

Скандинавский трикстер Хведрунг ядовито заметит, что на Руси даже болото страдает. А в другом эпизоде Смерть вполне серьёзно объяснит ему: «Чтобы быть счастливым, русскому нужно страдать. Много и долго. Если для других в страдании нет никакой необходимости, то для русского оно как манна небесная. Чем хуже – тем лучше».

И, к сожалению, это даже не шутка. Особенно сегодня. Вот и опять отсылка к дню сегодняшнему. Но особенно сильно прозвучит диалог Кащея Бессмертного с конём Чуда-Юда:

«– Пока Хведрунг здесь, все у нас будет хреново. Пора привыкать.

– А когда он уйдет?

– Будет еще хуже».

Ну, то есть этот Хведрунг в русской сказке, как Джеффри Сакс в Кремле в 90-е годы: искренне хотел как лучше, а получилось как всегда. Ну, вот и плюнул на нас Запад (сколько можно цацкаться с недоумками?) – развернулись, ушли. И стало ещё хуже.

Ну а ключевая, на мой взгляд, и в каком-то смысле кульминационная для романа история – это сцена неизбежной и страшной казни на костре  двенадцати приговорённых девочек, обернувшаяся казнью для самих палачей. И этот разворот символически точно совершает сама Смерть. (По тексту романа сам Смерть, потому что здесь это персонаж мужского рода – обаятельный мужчина с легкомысленным именем Морти). Смерть выберет тех, кто заслужил смерти. Девочки останутся живы. Когда я читал это место в романе, мне виделась та самая площадь древнего Руана, где сожгли Жанну Д’Арк – вполне логично. Но эта история не о пятнадцатом веке, она опять про наши дни.

О, как звучит эта фраза госпожи Розы, отвлекающей воркующим голоском «доблестных» стражников: «Вы пейте, сынки, ешьте.  Служба у вас непростая: видано ли дело людей в темницы кидать, да на костры отправлять, это ж сколько сил нужно и храбрости! (Выделено мною). Ешьте, сынки, пейте, думайте о хорошем. Сделаете дело – денежек получите».

Это не из средних веков. И не из сказки. Это прямо с Первого канала.

И для меня именно в этом месте повествования происходит поворот к свету и хэппи-энду. И очень хочется, чтобы в нашей жизни, произошёл такой же поворот. Пусть Смерть выберет тех, кто её заслужил.

И не случайно, по-моему, именно в этой главе Морти произносит свой философский монолог: «Жизнь устроена так, что она должна быть в балансе разных сил. Чаще всего люди называют эти силы добром и злом, хотя, поверьте мне, этих сил намного больше. Но пусть так: допустим, есть добро и зло, и они полярны. Добро и зло приходят в этот мир в разных пропорциях, иногда добра больше, но чаще зло доминирует. Такова природа человеческая: ее тянет ко злу. Но уберите зло, и мы перестанем понимать, что есть добро. Уберите добро, и зло убьет в нас все то хорошее, что в нас есть. Секрет в том, что добро и зло вечны. Как жизнь и смерть. Как свет и тьма. Как отчаяние и надежда. Как время и как пустота».

Это очень длинная цитата, к тому же отдающая откровенным манихейством, но она крайне важна для понимания романа в целом. Ведь всё дальнейшее повествование пойдёт именно в этом ключе. Это будет история сражения Джейн и Мэри, как двух половинок одного целого, как классическая борьба бога и дьявола в душе человека – почти по Достоевскому. Хотя, разумеется, в контексте книги следует сказать про борьбу именно добра и зла. Боги-то разные бывают, а зло – оно всегда зло.

И в финале книги всё-таки окажется, что убрать из жизни зло можно, и даже нужно. И это будет такой блестящий, такой светлый, такой тёплый и уютный хэппи-энд, какого не ждал, наверное,  ни один из читателей Анастасии Монастырской, знакомый в достаточном объёме с её творчеством –пронзительно печальным, хрустально-холодным и безжалостным, как промозглая питерская погода, а впрочем, в Стокгольме и Гамбурге она точно такая же…

И может, быть это к лучшему, что больше не осталось никаких вариантов. Или они всё-таки есть?

И будет ещё продолжение.

The post ВАРИАНТЫ ЗАКОНЧИЛИСЬ. ИЛИ?.. first appeared on Анастасия Монастырская.