Отрывок из романа «Один»: Толь
После долгих плутаний по Петроградке Илья все-таки нашел магазин. Антикварный бутик выглядел точно так же, как и несколько лет назад, когда они забрели сюда с Анной: парчовые креслица в витрине, тяжелые античные статуэтки, козетка с вышитыми подушками. На двери – аккуратная табличка с просьбой позвонить, если что-то заинтересует.
Трель звонка. Моцарт.
Через минуту открыли.
– Что вам угодно?
Илья ожидал увидеть старика, но на пороге был мужчина средних лет. Тяжеловатая челюсть, близко посаженные глаза, короткая стрижка. Илья уткнулся в булавку для галстука – крупный белый камень с прожилками – и совсем растерялся.
– Что вам угодно, молодой человек? Желаете посмотреть? Картины? Мебель? Фарфор? Украшения?
– Вам знакома эта женщина? – Илья показал фотографию в телефоне. Анну он сфотографировал украдкой, два года назад, фотография получилась солнечной и яркой. Анна на фото смеялась.
– Вот значит, как… Что ж, все возвращается. Она по-прежнему красива. Но вам нужно говорить не со мной. Я ей уже никто. Пройдемте.
Кроссовки Ильи снова оставляли на полу грязные следы. Он мучительно, до удушливого стыда, этого стеснялся.
Внутри – дворец. Ну, почти дворец. Как в Эрмитаже. Тяжелая золоченая мебель, напольные часы, сервизы, статуи, вазы из цельного камня – роскошь, претендующая на вкус, но вкусом не обладающая. Старые вещи, сохранившие память о своих прежних владельцах. Пахло мускусом и дорогим одеколоном.
Его провели в небольшой кабинет. Старика узнал сразу. Тот сидел за столом и перебирал камни. Кристаллы, друзы самых разных расцветок и форм поблескивали при искусственном свете. Окна в этой комнате не было, Илья непроизвольно коснулся ворота. Душно.
– У вас клаустрофобия, мой друг? Воды?
– У него вот это, – провожатой бесцеремонно выхватил у Ильи телефон и показал хозяину фотографию.
– Любопытно, – старик снова вернулся к камням. – Вас как зовут, юноша, и кем вы приходитесь Анне?
– Илья. Я муж, – Илья буквально задыхался. – Только она ушла от меня. Сбежала.
– Значит, мы с вами почти в равных позициях, – хозяин лавки поднялся из-за стола. – Дмитрий, за старшего. Меня не беспокоить. Ясно?
Тот церемонно кивнул и вышел.
– Пойдемте, Илья. Мой кабинет и мои камни на вас дурно действуют. Поговорим в другой обстановке.
Они вышли в коридор, дышать стало легче. Поднялись на лифте на второй этаж и оказались в просторной квартире.
– Вот тапочки. Обувь поставьте в сушилку. Сегодня отвратительный дождь. Не сердитесь на Дмитрия, Аннушка была его невестой и сбежала, мальчик до сих пор переживает. Не из-за нее, конечно, любви там не было, из-за того, что так и не стал моим наследником. Прошу сюда. Все задушевные разговоры всегда ведутся на кухне. Вы ведь голодны, значит, вас надо покормить.
Илья и не заметил, как перед ним оказалась тарелка с чем-то вкусным, горячим, приправленным специями. Он проглотил содержимое и только потом спросил:
– Что это было?
– Немецкий гуляш по особому рецепту. Люблю готовить, кормить некого. Раньше Аню баловал. Она любит вкусно и хорошо поесть.
– Вы ей…
– Отец, как вы, наверное, догадались. Борис Лазаревич Толь. Не знал, что она замуж вышла.
– А я не знал, что у нее отец, вы мне тесть, получается, – хрипло сказал Илья. – У нас сын был. Сенька. Умер недавно. Анна ушла. Меня за убийство ищут. Крестного вчера убили.
Горячая еда сделала его слабым и беззащитным. Илья обмяк на стуле, выставив вперед ладони. Берите и делайте, что хотите. Хотите – наручники, хотите – в полицию, хотите – выгоните. Только не пойду. Устал.
Тесть достал два пузатых бокала, откупорил бутылку коньяка. Протянул один Илье.
– Вот, что, сынок. Мы сейчас выпьем, и я тебе постелю в Аниной комнате. Поспишь, отдохнешь, проснешься – поговорим.
Илья выпил, физически ощущая, как его отпускает.
– Так вы в полицию не пойдете?
Толь усмехнулся:
– Когда есть шанс вернуть дочь? Никого и никогда не сдаю. Ни своих. Ни чужих. Держу нейтралитет. Чего мне Аня так и не простила. Ты пей, тебе сейчас это нужно. Коньяк сны дает.
– А водка?
– Водка душу теребит, как пуговицу. Пока не оторвется.
Илья заснул, едва коснувшись подушки.
Когда очнулся, первые минуты щурился от ночника, соображая, где находится.
Толь сидел тут же, в кресле. На столике ноутбук, давешний коньяк и пустой бокал. Коньяка в бутылке, правда, не убавилось. Наступающие сумерки прорезали на лице морщины, и сейчас тесть, пожалуй, выглядел старше.
– Который час?
– Начало шестого, – грузная фигура антиквара легко покинула кресло. – Пора ужин готовить. Ванна по коридору налево, последняя дверь. Там все, что тебе понадобится. Одежду сунь в машину. В общем, не маленький, разберешься.
Через полчаса Илья появился на кухне, укутанный в дорогой парчовый халат.
– Чувствую себя падишахом.
На сковороде жарились отбивные. В кастрюле булькала картошка. На столе громоздились тарелки с закуской.
– Ешь. Пей. Не тот ты зять, которого хотел, но, если уж выбрала, так тому и быть, – без рефлексий сказал Борис. – Ты спал, я справки навел. Паспорт твой посмотрел. Уж не взыщи. Про внука тоже знаю – в интернете масса публикаций о его смерти. Так что эту тему поднимать не станем. Тебе больно, мне – еще больнее. Ты смирился, я только что потерял. Сейчас другая задача. Анну найти. Девка у нас бедовая, натворит дел – вовек не расхлебаешь.
– Есть еще проблема…
– Решим и ее.
Толь положил на тарелку отбивную, добавил картошку, поколдовал со специями, поставил перед Ильей.
– А вы?
– Своя диета, – рефлекторно погладил бок. – Не жизнь – имитация. Разве что хороший коньяк – уже ничему не повредит.
Мясо было вкусным. Илья ел и поглядывал на тестя.
– Что смотришь?
– Анна на вас совсем не похожа.
– В мать. Характером – в черта. Чуть что не по ней – бежит. Ничего создавать не умеет, только рушит. Кругом одни развалины. Сколько прожили?
– Шесть лет.
– Долго. Очень долго, – Толь взял кусок брынзы, повертел в руках и положил обратно на тарелку. – Может, влюбилась наконец. Кто Аньку-то разберет? Почитай, лет восемь не видел. С тех пор, как разругались.
– Из-за замужества?
– Не совсем. Дмитрий Аньке никогда не нравился. Чуть не дрались здесь, иногда разнимать приходилось. Сама всем заправлять хотела. Учиться пошла, в лавке днями просиживала, с арт-дилерами спелась, с моими партнерами и конкурентами – опыт перенимала. Мол, ей магазин в наследство достанется. Антикварша. Какое наследство, я тебя спрашиваю? Помирать еще лет двадцать не собираюсь. Анька – девка молодая, красивая, замуж выйдет, детей родит, какой бизнес?! Так думал. Так думаю. Не женское дело – антиквариат. Картинки красивые, не спорю: кажется, выставил в витрине диванчик восемнадцатого столетия, диванчик купили, пять лет живешь, по миру путешествуешь, в ус не дуешь. Но ценителей, Илья, мало, очень мало, воров и мошенников много. Не хотел я, чтобы Анька в грязь полезла. Я не хотел, она полезла.
Выпьем, не чокаясь.
Так вот… Года два ей было. Нянька в ясли повезла в общем автобусе. Белое платьице, белые бантики, гольфики, все, как полагается. Сделали остановку, поле, кустики, лес. Анька колокольчики увидела и пошла напрямик. Всегда цветы любила. Только перед цветами лужа с мазутом была. Так ее в ясли и привезли, в мазуте. А в руках – букет. Колокольчики. Цветики степные. Если есть дерьмо в радиусе ста километров, Анька обязательно вляпается.
– На меня намекаете?
Медвежий взгляд.
– Ты не медаль за заслуги перед Отечеством, чтобы тебя на грудь повесить и гордиться всю жизнь. Руки ее у меня не просил, так что без обид. Приход почему отдал?
– Отобрали.
– Не о том спросил. Отобрали – дело десятое, почему отдал?
Илья отодвинул тарелку. Помолчал. От недавнего тепла в груди ничего не осталось.
– Сенька там погиб. Не мог.
– Она могла, а ты, значит, не мог.
– С чего взяли, что могла? Сбежала.
– С этого, – Толь протянул листок. – Узнаешь.
Смета на строительные материалы и технику. Узнал. Сам составлял, когда нужда пришла. Думал, своими силами обойтись.
– Три месяца назад позвонила. Потребовала денег. Сумма большая, понял, что влипла. Дал бы, конечно, не Гобсек. Но проучить-то надо, как думаешь? Восемь лет носу не казала, уходила – «Ты мне не отец!», а тут: «Здравствуй, папа, мне нужны деньги». Спросил на что, прислала смету. По-деловому, значит. Мне бы, ослу старому, понять, что к чему, а я, дурак, заартачился. На храм просила?
– На него, – растерялся Илья.
За окнами гудела вечерняя Петроградка. Дождь менял очертания домов, все плыло каравеллой в поздних сентябрьских сумерках.
– Пойдем со мной, – Толь поднялся. – Можешь не переобуваться. Вниз спустимся.
Магазин был закрыт. Толь зажег свет, отключил сигнализацию.
– Пещера Али-бабы. Аня так называла. Всегда оставалась здесь после закрытия. Перед этой картиной сидела часами. Столько раз хотели купить, но я так и не смог расстаться. Начало двадцатого. Неизвестный художник. Портрет неизвестной. Узнаешь?
Женщина на полотне лишь отдаленно напоминала Анну. Со спутанными длинными волосами, с чуть округлившимся животом под прозрачной сорочкой, она ползла по разобранной кровати, пытаясь остановить того, кто уходил. Илью поразило лицо: в его выражении не было ни отчаянья, ни покорности, ни мольбы. Все это было раньше. Сейчас женщина будто бы давала последний шанс. Вернись к ней вечером тот, кто ушел утром, найдет закрытую дверь. Нет – дверь больше не откроется. Никогда.
– Давно, когда мы еще были друзьями – отцом и дочерью – у нас состоялся разговор, – Толь стоял за спиной Ильи так близко, что тот слышал стук его сердца. – Мы говорили о том, что делает людей близкими людьми, что можно простить, а чего нельзя простить. Была у меня жена. Ане, получается, мачеха. Так вот жена мне изменила, и я не мог простить физической измены. Выгнал. Потом она долго болела, я знал, но не помог. Не захотел. Телефон заблокировал, вычеркнул из жизни. Через несколько лет после номинального развода стал вдовцом. Узнал от Ани – ей подруга мачехи в соцсетях написала. Мол, похороны, все такое. На похороны не пришел. Аня тогда спросила, почему не простил. Было стыдно за себя, и я ответил что-то резкое: дескать, физическая измена отвратительна, это предательство.
Тогда Аня привела меня к этой картине. Ее первая покупка. Показала и спросила, что думаю.
Думал я, естественно, что продать картину неизвестного художника начала двадцатого века без экспертной оценки будет сложно, что дочь продешевила. Но ее интересовало другое. Она сказала, что простить близкому человеку можно все, и что физическая измена не имеет значения, не имеет значения ложь, зависть, убийство, стяжательство. В общем, все смертные грехи. Невозможно простить лишь одно: когда близкий человек решает, что вы уже не вместе и не рядом. Когда он выбирает жизнь без тебя.
Мы с тобой, сынок, это и сделали. Ты и я. Каждый по-своему. Мы решили, что наша жизнь без нее будет не то что бы легче, удобнее, комфортнее… Просто она будет без нее. Поэтому она и ушла.
– Я так не решал, – Илья, не отрываясь смотрел на картину. – Я не уходил. Она ушла.
Другой отрывок: https://mo-nast.ru/otryvok-iz-romana-odin-degustacija-mertvyh-vin/
Моя страница в ВК: https://vk.com/a.monast
