Отрывок из романа «Без вариантов»: Золушка и желтый трамвай
Когда все не так.
Когда сосна открывает сны, а ель – двери.
Когда рука месит дождь. И тесто – туман.
Когда не видно пути.
Когда ты ни там, и ни тут. Имя твое набухло, болит, и дальше все хуже.
Когда хочется радости, слез. И, может быть, выпить.
Ляг в Ноев ковчег, завернись в одеяло. Плыви.
Спи. И воздух оглохнет от звуков.
А утром…
Все то же. Море из трав, синица, шиповник.
И дата. Когда ты уйдешь.
Дождь.
Разве это так страшно?
Лиссабон. Я лежала на кровати в отеле и смотрела в большое окно. В окне туда-сюда летали самолеты. Стекло заглушало звук, но показывало все краски темнеющего осеннего неба. На тумбочке сидел Терияки, в его усталых лапах дремал потрепанный клубок.
Что чувствует герой, когда проходит свой путь и не находит желаемого? Опустошенность? Злость? Обиду?
Что он делает? Пьет? Рвет на кусочки карту сокровищ? Отправляется в новое путешествие? Или же лежит на кровати и смотрит, как в небе пролетают самолеты.
Накануне боги и судьбы разорвали со мной контракт, и я прилетела в Лиссабон потому, что… Потому, что никогда не каталась на старом желтом трамвае и никогда не видела океан.
Мне некуда торопиться и нет смысла искать, в чем смысл жизни. Боги и судьбы посмеялись надо мной, я никогда не окажусь на сюжетной развилке и не увижу Лею. Моя дочь умерла. Моя прошлая жизнь осталась далеко-далеко позади, и все, что я могу и хочу сейчас – прокатиться на сумрачном желтом трамвае и увидеть океан. Трамвай – сегодня. Океан – завтра.
Люди любят кататься на лиссабонских трамваях днем, когда город на ладони. Там и тут жизнь, там и тут суета, многоголосье, гудки, трель мобильных телефонов и еле уловимый аромат вино верде. Можно выйти на любой остановке, затеряться в людском потоке, свернуть не туда и вернуться в отель совершенно иным, с вирусом Лиссабона. В этом и состоит прелесть самостоятельного путешествия – ты обязательно свернешь не туда и обязательно подхватишь вирус города, в котором оказался. Вирус Лиссабона не смертелен, он пробуждает негу и желание. Может быть, он чуть маслянист, может, чуть холоден как ветер с океана, но этот вирус продлевает жизнь. В отличие от вируса Праги или, что еще хуже, вируса Венеции.
Но сейчас о другом.
Полуночный желтый трамвай совсем другой. Он несется по огненной дорожке, прямо по воздуху, он никогда не останавливается, в него можно вскочить, едва удержав равновесие… И в его салоне призраки. Сотни призраков с разными историями.
Призраки цепляются словно репей, и мой уставший клубок снова наливается синим цветом. Ничего не кончено. Боги и судьбы могут разорвать контракт, но они не могут уничтожить того, кто ты есть. И если ты – обрубающая узлы, значит, так и будет. Это предначертано. Не тобой и не ими. И не тебе и не им менять.
Клубок обжигает пальцы. Где же заказчик?
Она во втором вагоне. Сгусток бед и несчастий. Светлые волосы в небрежном узле, круги под глазами, тонкая линия рта, шершавые старые руки.
Она не знает, с чего начать.
Может быть, с главного?
***
Наверное, ты захочешь взять что-нибудь на память.
Ничего не нужно. У меня все есть.
Как знаешь.
Сводные сестры синхронно берут под руку мужей. Черные шляпки с вуальками, черные перчатки, черные чулки.
Всех благ, дорогая.
Одна. Песок на могиле мачехи уже просел под тяжестью воздуха и дождя.
Мы развелись. Я не беременна. И ты была права. Я не знаю, что мне теперь делать.
Ты бы сказала сейчас, что я дура и не понимаю своего счастья. Что надо достать хрустальные туфельки и еще раз станцевать для него. А если туфли не налезут – отрубить себе пятку или большой палец. После свадьбы я ни разу не показала ему свои ноги. Он бы сразу обо всем догадался. Только ты знала. Ты отдала этого принца мне, а своим дочерям нашла вполне приличных мужей.
Они счастливы. Я – нет. Я не умею быть счастливой.
Почему он развелся?
Я всегда встряхивала бутылку, чтобы пробка и пена в потолок. Это же весело, и пить меньше. А он открывал медленно, и вино в ответ говорило: ш-ш-ш… Он открывал бутылку, пил и сидел у камина. Я не знала, о чем с ним говорить. Он не любил чечевицу и розы, а мне было скучно в его библиотеке. Глупо развестись из-за шампанского, правда? Ты сразу сказала, что мы разные, и я его не люблю. Принцу неважно, кого любить, сказала ты, ведь он же принц. Важно, чтобы любила Золушка. Я сегодня разбила свои туфли, и мне сорок лет.
Что же мне делать? Как жить, мам?
***
Я не хочу, чтобы он был счастливым. Мы обещали друг другу жить в радости и горе, пока смерть не разлучит нас, и все его должно было стать моим, а все мое – его. Но он счастлив, а я нет. И мы разошлись. Ты можешь что-нибудь сделать, обрубающая узлы? Ты можешь сделать так, чтобы он тоже был несчастлив.
Она в своей сказке, и эта сказка ей идеально подходит. Как хрустальные туфельки тридцать третьего размера. Ни у кого нет сейчас тридцать третьего размера. Если у тебя большое взрослое тело и маленькая ножка, с тобой что-то не так. Нет пропорций. Нет равновесия. Ты в любой момент можешь упасть и сломать хрустальный каблучок и собственную лодыжку.
Принц сидит напротив нас, ему под пятьдесят, он плешив и тучен. Пивной животик, куцая бородка. Они тысячу лет едут в этом чертовом желтом трамвае и не могут отпустить друг друга.
Клубок подкатывается к ногам принца, оставляя выжженный след на полу.
– Я никогда ее не любил, и она меня никогда не любила. Я ушел потому, что мы еще могли быть счастливы. Я хочу семью, женщину себе по душе и судьбе, детей хочу. Это все дурацкие сказки, понимаешь, Джейн? Сказки говорят, что принц и Золушка жили долго и счастливы, пока…
– Пока не умерли в один день.
– Но зачем нам умирать? Зачем нам жить долго и счастливо, если мы совершенно чужие? Зачем нам оставаться в сказке, которая перестала быть интересной?
Золушка внимательно следит за нашим разговором. Тело напряжено, пальцы монотонно перебирают складки на юбке.
– Так ты ушел…
– Чтобы сделать ее счастливой. И себя, если получится. Она хорошая, Джейн, только она не для меня. Я больше не могу просыпаться с ней рядом, я не могу с ней молчать и не могу смотреть, как она открывает шампанское для меня. Я не хочу чистоты в доме, мне нужен хаос. Если бы ты знала, как я ненавижу сорок розовых кустов в нашем стерильном доме! Мне нравятся кактусы и детский смех.
– Я не люблю детей, – хрипло говорит Золушка. – И кактусы ненавижу. Но ты не можешь уйти. Ты обещал, ты обещал, ты обещал…
Трамвай несется по сверкающим улицам Лиссабона. Чуть дальше будет поворот, и трамвай замедлит ход.
– Прыгай! – кричу я принцу. – Черт тебя дери, прыгай, и делай свою жизнь!
Он изумленно смотрит на меня, встает, подходит к Золушке и целует в губы. Горький поцелуй, как и положено при расставании.
– Прости, – и падает в темноту португальской ночи.
– Что ты наделала? – юбка Золушки развевается на ветру. – Я теперь никогда его не найду.
– И хорошо, если так. Делай свою жизнь и не мешай другим.
– Сказки так не заканчиваются! – она плачет, и вместе с ней плачут сотни призраков.
– Как раз сказки так обычно и заканчиваются, в отличие от жизни, – я стою на подножке перед прыжком. – Только сказки никто не умеет читать.
Поток ветра подхватывает и несет, ноги мягко и правильно приземляются на песок.
Здравствуй, ветер. Здравствуй, океан.
Другой отрывок: https://mo-nast.ru/otryvok-iz-romana-bez-variantov-kaj/
